Сколько проработал могильщик на кладбище трое в лодке не считая собаки


Игра Любимое Советское кино подсказки Трое в лодке, не считая собаки: какой болезнью болел Харрис?

Любимое советское кино: видео викторина
(Одноклассники, ВКонтакте)
= ответы: Трое в лодке, не считая собаки =


Список всех фильмов      Форум игры

Трое в лодке, не считая собаки
Ленфильм, 1979 г.

Вопрос: какой болезнью по мнению Джи болел Харрис?
Ответ: инфлюэнция.

* * *


Вопрос: какими боевыми искусствами по их собственному признанию владели дамы?
Ответ: джиу джитсу.

* * *


Вопрос: какую арию пытался исполнить Харрис?
Ответ: арию Чио Чио Сан.

* * *


Вопрос: сколько лет проработал могильщик на кладбище?
Ответ: 63 года.

* * *


Вопрос: что, по мнению Джи, означали кровожадные взгляды друзей?
Ответ: они ещё недостаточно растворились в природе.

* * *


Вопрос: как звали гувернантку в доме Джерома К. Джерома?
Ответ: Миссис Поппитс.

* * *


Вопрос: какой ещё особенностью обладал Харрис?
Ответ: он был ходячим путеводителем по Лондону.

* * *


Вопрос: чем Харрис объяснил бестактность своих спутников?
Ответ: сыростью.

* * *


Вопрос: кого решили позвать на помощь люди?
Ответ: Фокстерьера Монморенси.

* * *


Вопрос: какое блюдо хотели приготовить трое друзей?
Ответ: ирландское рагу.

Отрывки и цитаты из фильма "Трое в лодке, не считая собаки"


— С Вами...совсем всё плохо.
Прошу Вас - инфлюэнция!

* * *


— Мы хорошо развиты физически!
— Мы знаем приёмы джиу джитсу, так что не очень-то распускайтесь!

* * *


— Мой дорогой Харрис, ничто, даже исполнение Вами арии из "Чио Чио Сан", если мне не изменяет слух, не может омрачить сегодняшнего дня!

* * *


— Как? Вы не хотите осмотреть могилы? Ха-ха, вы шутите, господа! Вы шутите, я решительно отказываюсь вас понимать, молодые люди.
— Уходите, пока кому-нибудь не пришлось рассказывать про Вас, сэр.
— Вот уже 63 года, как я здесь сторожу, и, клянусь вам честью, джентльмены, не было ни одного живого человека, который бы отказался побродить среди могил.

* * *


— Нервы, у него нервишки играют. А ты не бойся, он собак не ест.
Судя по Вашим кровожадным взглядам, друзья мои, Вы ещё недостаточно растворились в природе.
— Я, кажется, действительно... ещё не растворился.

branto.ru

Как-то раз я зашел в... (Цитата из книги «Трое в лодке, не считая собаки. Трое на четырех колесах (сборник)» Джерома К. Джерома)

Как-то раз я зашел в библиотеку Британского музея, чтобы навести справку о средстве против пустячной болезни, которую я где-то подцепил, - кажется, сенной лихорадки. Я взял справочник и нашел там все, что мне было нужно, а потом от нечего делать начал перелистывать книгу, просматривая то, что там сказано о разных других болезнях. Я уже позабыл, в какой недуг я погрузился раньше всего, - знаю только, что это был какой-то ужасный бич рода человеческого, - и не успел я добраться до середины перечня "ранних симптомов", как стало очевидно, что у меня именно эта болезнь.
Несколько минут я сидел, как громом пораженный, потом с безразличием отчаяния принялся переворачивать страницы дальше. Я добрался до холеры, прочел о ее признаках и установил, что у меня холера, что она мучает меня уже несколько месяцев, а я об этом и не подозревал. Мне стало любопытно: чем я еще болен? Я перешел к пляске святого Витта и выяснил, как и следовало ожидать, что ею я тоже страдаю; тут я заинтересовался этим медицинским феноменом и решил разобраться в нем досконально. Я начал прямо по алфавиту. Прочитал об анемии - и убедился, что она у меня есть и что обострение должно наступить недели через две. Брайтовой болезнью, как я с облегчением установил, я страдал лишь в легкой форме, и, будь у меня она одна, я мог бы надеяться прожить еще несколько лет. Воспаление легких оказалось у меня с серьезными осложнениями, а грудная жаба была, судя по всему, врожденной. Так я добросовестно перебрал все буквы алфавита, и единственная болезнь, которой я у себя не обнаружил, была родильная горячка.
Вначале я даже обиделся: в этом было что-то оскорбительное. С чего это вдруг у меня нет родильной горячки? С чего это вдруг я ею обойден? Однако спустя несколько минут моя ненасытность была побеждена более достойными чувствами. Я стал утешать себя, что у меня есть все другие болезни, какие только знает медицина, устыдился своего эгоизма и решил обойтись без родильной горячки. Зато тифозная горячка совсем меня скрутила, и я этим удовлетворился, тем более что ящуром я страдал, очевидно, с детства. Ящуром книга заканчивалась, и я решил, что больше мне уж ничто не угрожает.

www.livelib.ru

Восхитительный отрывок из 'Трое в лодке, не считая собаки' на медицинскую тему

... Я знал, что у меня не в порядке печень, потому что недавно прочитал проспект, рекламирующий патентованные пилюли от болезней печени, где описывались различные симптомы, по которым человек может узнать, что печень у него не в порядке. У меня были все эти симптомы.

Это поразительно, но всякий раз, когда я читаю объявление о каком-нибудь патентованном лекарстве, мне приходится сделать вывод, что я страдаю именно той болезнью, о которой в нем говорится, и притом в наиболее злокачественной форме. Диагноз в каждом случае точно совпадает со всеми моими ощущениями.

Помню, я однажды отправился в Британский музей почитать о способах лечения какой-то пустяковой болезни, которой я захворал, — кажется, это была сенная лихорадка. Я выписал нужную книгу и прочитал все, что мне требовалось; потом, задумавшись, я машинально перевернул несколько страниц и начал изучать всевозможные недуги. Я забыл, как называлась первая болезнь, на которую я наткнулся, — какой-то ужасный бич, насколько помню, — но не успел я и наполовину просмотреть список предварительных симптомов, как у меня возникло убеждение, что я схватил эту болезнь.

Я просидел некоторое время, застыв от ужаса, потом с равнодушием отчаяния снова стал перелистывать страницы. Я дошел до брюшного тифа, прочитал симптомы и обнаружил, что я болен брюшным тифом, — болен уже несколько месяцев, сам того не ведая. Мне захотелось узнать, чем я еще болен. Я прочитал о пляске святого Витта и узнал, как и следовало ожидать, что болен этой болезнью. Заинтересовавшись своим состоянием, я решил исследовать его основательно и стал читать в алфавитном порядке. Я прочитал про атаксию и узнал, что недавно заболел ею и что острый период наступит недели через две. Брайтовой болезнью я страдал, к счастью, в легкой форме и, следовательно, мог еще прожить многие годы. У меня был дифтерит с серьезными осложнениями, а холерой я, по-видимому, болен с раннего детства.

Я добросовестно проработал все двадцать шесть букв алфавита и убедился, что единственная болезнь, которой у меня нет, — это воспаление коленной чашечки.

Сначала я немного огорчился — это показалось мне незаслуженной обидой. Почему у меня нет воспаления коленной чашечки? Чем объяснить такую несправедливость? Но вскоре менее хищные чувства взяли верх. Я подумал о том, что у меня есть все другие болезни, известные в медицине, стал менее жадным и решил обойтись без воспаления коленной чашечки. Подагра в самой зловредной форме поразила меня без моего ведома, а общим предрасположением к инфекции я, по-видимому, страдал с отроческих лет. Это была последняя болезнь в лечебнике, и я решил, что все остальное у меня в порядке.

Я сидел и размышлял. Я думал о том, какой интерес я представляю с медицинской точки зрения, каким приобретением я был бы для аудитории. Студентам не было бы нужды «обходить клиники». Я один представлял собой целую клинику. Им достаточно было бы обойти вокруг меня и затем получить свои дипломы.

Потом я решил узнать, долго ли я проживу. Я попробовал себя обследовать. Я пощупал свой пульс. Сначала я совсем не мог найти пульса. Потом внезапно он начал биться. Я вынул часы и стал считать. Я насчитал сто сорок семь ударов в минуту. Я попытался найти свое сердце. Я не мог найти у себя сердца. Оно перестало биться. Теперь-то я полагаю, что оно все время оставалось на своем месте и билось, но объяснить, в чем дело, я не могу. Я похлопал себя спереди, начиная с того, что я называю талией, до головы и немного захватил бока и часть спины, но ничего не услышал и не почувствовал. Я попробовал показать себе язык.Я высунул его как можно дальше и зажмурил один глаз, чтобы глядеть на него другим. Я увидел лишь самый кончик языка, и единственное, что это мне дало, была еще большая уверенность, что у меня скарлатина.

Счастливым, здоровым человеком вошел я в эту читальню, а вышел из нее разбитым инвалидом.

Я отправился к своему врачу. Это мой старый товарищ, и когда мне кажется, что я болен, он щупает мне пульс, смотрит мой язык и разговаривает со мной о погоде — все, конечно, даром. Я решил, что сделаю доброе дело, если пойду к нему сейчас. «Все, что нужно врачу, — подумал я, — это иметь практику. Он будет иметь меня. Он получит от меня больше практики, чем от тысячи семисот обычных больных с одной или двумя болезнями».

Итак, я прямо направился к нему. Он спросил:

— Ну, чем же ты болен?

Я ответил:

— Я не стану отнимать у тебя время, милый мой, рассказывая о том, чем я болен. Жизнь коротка, и ты можешь умереть раньше, чем я кончу. Но я скажу тебе, чем я не болен. У меня нет воспаления коленной чашечки. Почему у меня нет воспаления коленной чашечки, я сказать не могу, но факт остается фактом, — этой болезни у меня нет. Зато все остальные болезни у меня есть.

И я рассказал ему, как мне удалось это обнаружить. Тогда он расстегнул меня и осмотрел сверху донизу, потом взял меня за руку и ударил в грудь, когда я меньше всего этого ожидал, — довольно-таки подлая выходка, по моему мнению, — и вдобавок боднул меня головой. Затем он сел, написал рецепт, сложил его и отдал мне. Я положил рецепт в карман и ушел.

Я не развертывал рецепта. Я отнес его в ближайшую аптеку и подал. Аптекарь прочитал рецепт и отдал мне его обратно. Он сказал, что не держит таких вещей.

Я сказал:

— Вы аптекарь?

Он сказал:

— Я аптекарь. Если бы я совмещал в себе универсальный магазин и семейный пансион, то мог бы услужить вам. Но, будучи всего лишь аптекарем, я в затруднении.

Я прочитал рецепт. Он гласил:

«1 фунтовый бифштекс и

1 пинта горького пива каждые 6 часов.

1 десятимильная прогулка ежедневно по утрам.

1 кровать ровно в 11 ч. вечера.

И не забивать себе голову вещами, которых не понимаешь».

Я последовал этим указаниям с тем счастливым результатом — если говорить за себя, — что моя жизнь была спасена и я до сих пор жив.

Теперь же, возвращаясь к проспекту о пилюлях, у меня несомненно были все симптомы болезни печени, главный из которых — «общее нерасположение ко всякого рода труду».

Сколько я перестрадал в этом смысле — не расскажешь словами! С самого раннего детства я был мучеником. В отроческом возрасте эта болезнь не покидала меня ни на один день. Никто не знал тогда, что все дело в печени. Медицинской науке многое в то время было еще неизвестно, и мой недуг приписывали лености.

— Эй ты, чертенок, — говорили мне, — встань и займись чем-нибудь, что ли!

Никто, конечно, не знал, что я нездоров.

Мне не давали пилюль, мне давали подзатыльники. И, как это ни покажется странным, эти подзатыльники часто излечивали меня на время. Я знаю, что один подзатыльник лучше действовал на мою печеньи сильнее побуждал меня сразу же, не теряя времени, встать и сделать то, что нужно, чем целая коробка пилюль. Так часто бывает: простые старомодные средства сплошь и рядом оказываются более действенными, чем целый аптекарский арсенал.

klubkom.net

Помню, как-то раз мой... (Цитата из книги «Трое в лодке, не считая собаки. Рассказы» Джерома К. Джерома)

Помню, как-то раз мой приятель купил в Ливерпуле пару головок сыра. Сыр был великолепный. Зрелый, выдержанный, с ароматом в двести лошадиных сил; за дальнобойность в три мили можно было ручаться, как и за то что он сшибет человека с ног на расстоянии двухсот ярдов. Я был тогда в Ливерпуле, и приятель попросил меня, если не возражаю, забрать сыр с собой в Лондон. (Сам он вернется не раньше чем через пару дней, а сыр, как он думает, так долго хранить нельзя.)
— С удовольствием, дружище, — сказал я. — С удовольствием.
Я заехал за сыром и увез его в кэбе. Это была развалюха, влекомая кривоногим задыхающимся лунатиком, которого владелец, в мгновение энтузиазма, в разговоре со мной наименовал лошадью. Сыр я положил наверх. Мы стартовали с прытью, лестной для быстрейшего из когда-либо существовавших паровых катков, и все шло превесело как на похоронах, пока мы не свернули за угол. Ветер понес запах сыра к нашему скакуну. Это его прохватило, и он, с фырканьем ужаса, прянул со скоростью трех миль в час. Ветер продолжал дуть в его направлении. Мы не добрались еще до конца улицы, как он выкладывался уже почти на четырех милях в час, оставляя калек и тучных пожилых леди просто нигде.
Чтобы остановить его у вокзала, наряду с собственно кучером потребовалось также двое носильщиков. И я не думаю, что у них бы что-нибудь получилось, если бы у одного из ребят не оказалось достаточно хладнокровия перевязать животному нос носовым платком и зажечь кусок оберточной бумаги.
Я взял билет и, со своим сыром, гордо промаршировал на платформу. Люди уважительно расступались по сторонам. Поезд был переполнен, и мне пришлось забираться в купе, где уже разместились семеро. Некий сварливый старый джентльмен стал возражать, но я все же забрался, положил сыр на сетку, с любезной улыбкой втиснулся на диван и сказал, что день выдался теплый.
Прошла пара секунд, и старый джентльмен начал ерзать.
— Что-то здесь душно, — сказал он.
— Просто задохнуться, — сказал господин напротив.
Тогда они оба стали принюхиваться. С третьего нюха дыхание у них отнялось, они поднялись и без дальнейших слов вышли. Затем поднялась тучная леди и, заявив, что изводить таким образом приличную замужнюю женщину просто постыдно, собрала чемодан, восемь пакетов и вышла. Осталось четверо. Какое-то время они сидели, пока внушительный джентльмен в углу (который, судя по костюму и общему виду, принадлежал к мастерам похоронного дела) не сообщил, что это наводит его на мысль о мертвом ребенке. Тогда трое других попытались выйти все сразу и ушиблись в дверях.
Я улыбнулся черному джентльмену и произнес, что, похоже, купе нам досталось двоим; он засмеялся, отметив, что некоторые делают из мухи слона. Но даже он стал приходить в загадочное уныние, когда мы тронулись, и я, уже около Крю, предложил сходить выпить. Он согласился, и мы протолкались в буфет, где в продолжение четверти часа вопили, топтали, махали зонтиками, после чего, наконец, объявилась молодая особа и спросила, мол, не надо ли нам чего.
— Вам что? — спросил я, обернувшись к другу.
— Прошу вас, мисс, на полкроны чистого бренди, — отвечал он.
И выпив свой бренди, он тихонько перебрался в другое купе, что с его стороны было просто уже бесчестно.
За Крю я располагал купе целиком, хотя в поезде было битком. Когда мы останавливались на станциях, народ, увидев мое пустое купе, ломился в него. «Ну-ка, Мария, сюда, сюда! Тут полно места!», «Ага, Том, давай-ка, давай, шевелись!» — кричали они. И они бежали, с тяжелыми сумками, и дрались у дверей, чтобы забраться первыми. И кто-нибудь открывал дверь, и залезал на подножку, и падал в объятия стоящего за спиной. И все они врывались, нюхали, выползали и протискивались в другие купе (или доплачивали и ехали первым классом).
С Юстонского вокзала я отвез сыр домой к приятелю. Когда его жена вошла в комнату, она с минуту принюхивалась. Потом сказала:
— Что это? Не скрывайте, не скрывайте от меня ничего.
Я сказал:
— Это сыр. Том купил его в Ливерпуле и попросил привезти с собой.
И я добавил, что надеюсь, она понимает, что я здесь совсем ни при чем. Она сказала, что в этом уверена, но с Томом, когда он вернется, на этот счет еще побеседует.
Мой приятель задержался в Ливерпуле дольше, чем ожидал. И три дня спустя, когда он так и не возвратился, жена его забежала ко мне. Она спросила:
— Вам Том чего-нибудь говорил насчет этого сыра?
Я ответил, что он распорядился держать его во влажном месте, и чтобы до него никто не дотрагивался.
— Ну, это вряд ли… Он его нюхал?
Я ответил, что, видимо, да и добавил, что сыр этот, похоже, ему очень дорог.
— Вы думаете, он расстроится, — спросила она, — если я дам соверен, чтобы его увезли и где-нибудь закопали?
Я сказал, что, думаю, на лице Тома больше никогда не засияет улыбка.
Тут ее осенила идея. Она предложила:
— А может быть, он пока полежит у вас? Давайте я его вам пришлю!
— Сударыня, — отвечал я. — Лично я люблю запах сыра, и на обратную поездку из Ливерпуля в тот день всегда буду оглядываться как на счастливое завершение приятного отпуска. Но в этом мире мы должны считаться с другими. Леди, под чьим кровом я имею честь проживать — вдова и, не исключено, может быть, сирота. Она решительно, я бы сказал, красноречиво возражает против того, чтобы ее, как она говорит, «водили за нос». Присутствие сыра, принадлежащего вашему мужу, в ее собственном доме она, как я чувствую инстинктивно, расценит именно таким образом. Но да не будет сказано никогда, что я вожу за нос вдов и сирот!
— Ну что же тогда, — вздохнула жена моего приятеля, поднимаясь. — Все что могу сказать — я забираю детей и переезжаю в гостиницу, пока этот сыр не съедят. Я отказываюсь жить с ним под одной крышей.
Она сдержала слово, оставил жилье на попечение домработницы, которая, когда ее спросили, может ли она выдержать запах сыра, спросила в ответ «Какой такой запах?» и которая, когда ее подвели к сыру и приказали нюхнуть как следует, заявила, что чувствует слабый аромат дыни. Отсюда было сделано заключение, что данная атмосфера не причинит ей значительного вреда, и ее оставили.
Счет за гостиницу составил пятнадцать гиней, и мой друг, подсчитав все расходы, обнаружил, что сыр обошелся ему в восемь шиллингов и шесть пенсов за фунт. Он сказал, что хоть и любит сыр горячо, такой сыр ему не по средствам. И он решил избавиться от него. Он выбросил сыр в канал. Но продукт пришлось выловить, потому что лодочники с барж стали жаловаться. Они говорили, что у них начались настоящие обмороки. Тогда, после этого, одной темной ночью он взял сыр и оттащил в приходской морг. Но следователь по убийствам этот сыр обнаружил и устроил страшную суету.
Он заявил, что это какие-то козни — его хотят оставить без хлеба и воскрешают покойников.
Мой друг, наконец, избавился от этого сыра, забрав в приморский городок и закопав там на берегу. Местечко приобрело сущую славу. Приезжие говорили, что никогда не замечали раньше, какой здоровый здесь воздух. Хилогрудые и чахоточные толпились там потом несколько лет.

www.livelib.ru

Цитата. Джером К. Джером "Трое в лодке, не считая собаки"

Только что в переписке вспомнила эпизод из книги, захотелось перечитать, нашла, опять насмеялась, решила и с вами поделиться:

"Как-то раз я зашел в библиотеку Британского музея, чтобы навести справку о средстве против пустячной болезни, которую я где-то подцепил, - кажется, сенной лихорадки. Я взял справочник и нашел там все, что мне было нужно, а потом от нечего делать начал перелистывать книгу, просматривая то, что там сказано о разных других болезнях.

Я уже позабыл, в какой недуг я погрузился раньше всего, - знаю только, что это был какой-то ужасный бич рода человеческого, - и не успел я добраться до середины перечня "ранних симптомов", как стало очевидно, что у меня именно эта болезнь. Несколько минут я сидел, как громом пораженный, потом с безразличием отчаяния принялся переворачивать страницы дальше. Я добрался до холеры, прочел о ее признаках и установил, что у меня холера, что она мучает меня уже несколько месяцев, а я об этом и не подозревал. Мне стало любопытно: чем я еще болен? Я перешел к пляске святого Витта и выяснил, как и следовало ожидать, что ею я тоже страдаю; тут я заинтересовался этим медицинским феноменом и решил разобраться в нем досконально.

Я начал прямо по алфавиту. Прочитал об анемии - и убедился, что она у меня есть и что обострение должно наступить недели через две. Брайтовой болезнью, как я с облегчением установил, я страдал лишь в легкой форме, и, будь у меня она одна, я мог бы надеяться прожить еще несколько лет. Воспаление легких оказалось у меня с серьезными осложнениями, а грудная жаба была, судя по всему, врожденной. Так я добросовестно перебрал все буквы алфавита, и единственная болезнь, которой я у себя не обнаружил, была родильная горячка.

Вначале я даже обиделся: в этом было что-то оскорбительное. С чего это вдруг у меня нет родильной горячки? С чего это вдруг я ею обойден? Однако спустя несколько минут моя ненасытность была побеждена более достойными чувствами. Я стал утешать себя, что у меня есть все другие болезни, какие только знает медицина, устыдился своего эгоизма и решил обойтись без родильной горячки. Зато тифозная горячка совсем меня скрутила, и я этим удовлетворился, тем более что ящуром я страдал, очевидно, с детства. Ящуром книга заканчивалась, и я решил, что больше мне уж ничто не угрожает."

t-demi.livejournal.com

Отзывы о книге Трое в лодке, не считая собаки

"Old Father Thames", - пишет Джером Клапка Джером, именно так эта река перед нами и предстает, с древней историей и интересным настоящим, которое для нас, читателей XXI века уже глубокое прошлое. Я в первый раз читал эту книгу ребенком, и почему-то в моей памяти отложилось, что книга в основном о комичных ситуациях, которые то и дело возникают с незадачливыми путешественниками и их псом Монморенси. Оказалось, все совсем не так, комичные ситуации имеются, и смешные диалоги тоже, но вот основная часть книги – это путеводитель по городкам, деревушкам и просто историческим местам от Лондона вдоль Темзы до Оксфорда. Автор знакомит нас с живописными видами, рассказывает о местных жителях, дает исторические справки, повествуют о событиях дней минувших и особенностях настоящего. И все это подается с юмором, легкими парадоксами, легко и ненавязчиво.

Хотя для меня легкость оказалась сомнительной. Я рискнул прочитать книгу в оригинале, на английском, точнее в формате «билингва» - страничку на английском, затем ее перевод. И это оказалось довольно сложно. Да, я не особо большой знаток английского языка, но от юмористической книги ожидал легкого чтения. Описания природы состоят из длиннейших на пол страницы предложений с множеством незнакомых (не самых распространенных) эпитетов и оборотов. Диалоги содержат жаргонные словечки и народные выражения, а иногда еще и французские слова. Читатель наверняка запомнит (а надо ли это ему?) массу слов связанных с греблей, лодками, парусами, паровыми баркасами и прочей речной тематикой. В общем сложности есть, но вполне преодолимые. Ведь иногда стоит бороться с трудностями ради своего же удовольствия, особенно когда всегда можно сунуть нос в страничку с переводом. Примерно об этом в книге есть поразительно точная цитата, рассказывающая, почему плыть против течения лучше, чем по течению:

Гораздо больше удовольствия, напрягая спину, бороться с ним, идти вперед наперекор ему – по крайней мере, мне так кажется, когда Гаррис с Джорджем гребут, а я правлю рулем.

Кстати, об относительной сложности книги говорит и классический перевод, выполненный Михаилом Салье. Сравнивая оригинал с переводом, читатель убедится, что кое-какие фразы на русский перевести было очень не просто, более того в трех-четырех местах переводчик вообще опустил предложение, не пытаясь перевести.

В любом случае, удовольствия от чтения я получил много. И книгу рекомендую всем (есть еще не прочитавшие?). И на английском, и на русском, детям и взрослым. Все найдут для себя что-то интересное и отлично скоротают время, читая этот замечательный образец английской классики 19 века.

www.livelib.ru

Трое в лодке, не считая собаки - прототипы героев | Блогер elena_dokuchaewa на сайте SPLETNIK.RU 23 января 2016

Книга Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» до сих пор весьма популярна у читателей. Вот уже много лет ее персонажи так же любимы и вызывают улыбку. А между тем, каждый из них имел реального прототипа - за исключением ловкого и обаятельнего  фокстера Монморанси...

Трое друзей

«Нас  было  четверо  — Джордж, Уильям Сэмюэль Гаррис, я и Монморанси» — так начинается знаменитая книга Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки».

На самом деле их было трое  — начинающий писатель Джером К. Джером 

 

и его самые близкие друзья Карл Хенчель

и Джордж Уингрейв, а никакой собаки тогда еще не было в помине. Эта троица совершила немало совместных путешествий — и на лодке по Темзе и на велосипедах по всей Европе, и именно их приключения легли в основу знаменитой книги.

С Карлом Хенчелем, который выведен в романе под именем Уильяма Сэмюэля Гарриса, Джером познакомился в театре, ибо они оба были заядлыми театралами.

В книге он охарактеризован следующими словами: «Гарриса  ничем  не  проймешь.  В  Гаррисе  нет ничего поэтического, нет безудержного  порыва  к  недостижимому.  Гаррис  никогда  не плачет, "сам не зная,  почему".  Если  глаза  Гарриса  наполняются  слезами, можно биться об заклад,  что  он  наелся  сырого  луку  или намазал на котлету слишком много горчицы».  

Вряд ли он на самом деле был таким «непрошибаемым», потому что книга Джерома — сплошной гротеск, и комические преувеличения встречаются в ней на каждом шагу. По крайней мере, биография этого джентльмена достойна уважения.

Карл Хенчель родился в марте 1864 года в Польше. Его родители переехали в Англию, когда сыну исполнилось всего лишь пять лет, и он полностью усвоил культуру, традиции и язык приютившей их страны. Его отец, выдающийся изобретатель, в Англии добился феноменального жизненного успеха. Он изобрел фотографические печатные формы, которые совершили полный переворот в полиграфии — печать книг и журналов стали совершенно другими.

Его собственное издательское дело начало процветать, и Карл в четырнадцатилетнем возрасте оставил школу, чтобы помочь отцу в обширном бизнесе.

Несколько лет сын активно помогал отцу, осваивая все тонкости полиграфического и издательского бизнеса и, в конце концов, понял, что это не его дело. И решил целиком посвятить себя своей давней страсти — театру. Он основал знаменитый английский Клуб театралов, и жил на средства, которые зарабатывал на нем. Хенчель утверждал, что за свою жизнь он не пропустил ни одной лондонской премьеры!

Хенчель был примерным семьянином, и обзавелся тремя детьми. Интересно, что Джером К. Джером наделил своего Гарриса такими чертами, которых и в помине не было у Хенчеля. Так, Гаррис «всегда  знает  местечко за углом, где можно получить что-нибудь замечательное  в смысле выпивки».  Хенчель же на самом деле  был единственным трезвенником в этой теплой компании.

Второй член команды путешественников — Джордж Уингрейв. В книге про него сказано: «Джордж,  который  весит около двенадцати стонов (стон — около 6,35 килограмма)».  Судя по фотографиям, на самом деле Уингрейв достаточно стройный молодой человек, так что это опять преувеличение автора. Но вот место работы Джорджа Джером описал достоверно: «Джордж спит в каком-то  банке  от  десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и выставляют оттуда в два».

Джордж Уингрейв действительно работал в банке, причем всю свою жизнь. С Джером К. Джеромом они познакомились примерно так же, как два других знаменитых англичанина — доктор Ватсон и Шерлок Холмс. Джером снимал квартиру близ Тоттнем-Корт-роуд, но стоимость аренды несколько ударяла его по карману. Тогда домовладелица порекомендовала молодому человеку  снимать жилье вместе с компаньоном и познакомила его с Джорджем Уингрейвом. Они прожили в одной квартире несколько лет, и при этом остались друзьями на всю жизнь. Дружба их завязалась тоже на почве любви к театру — и позже в эту компанию влился такой же завзятый театрал Хенчель.

Джордж Уингрейв остался холостяком, когда несколько разбогател, став управляющим банка, купил собственный дом и прожил в нем до самой смерти.

Джим - Монморанси

Образ фокстерьера Монморанси занимает особое место в книге — описание его дурных привычек и озорного нрава доставило немало веселых минут многим поколениям читателей.

Вот как пишет о нем автор: «Когда  Монморенси  перешел  на мое иждивение, я никак не думал, что мне удастся  надолго  сохранить его у себя. Я сидел, смотрел на него и  думал:  эта  собака долго не проживет.  Ее  вознесут  в  колеснице на небо. Но когда  я заплатил за дюжину растерзанных Монморенси цыплят; когда он, рыча и брыкаясь,  был  вытащен  мною  за шиворот из сто четырнадцатой уличной драки; когда  мне  предъявили  для  осмотра  дохлую кошку, принесенную разгневанной особой  женского  пола, которая обозвала меня убийцей; когда мой сосед подал на  меня  в  суд за то, что я держу на свободе свирепого пса, из-за которого он  больше  двух  часов  просидел, как пришпиленный, в холодную ночь в своем собственном  сарае,  не смея высунуть нос за дверь; когда, наконец, я узнал, что   мой  садовник  выиграл  тридцать  шиллингов,  угадывая,  сколько  крыс Монморенси  убьет  в  определенный промежуток времени, — я подумал, что его, может быть, и оставят еще немного пожить на этом свете».

Но самое удивительное здесь то, что у Джерома в то время не было никакой собаки! И во все путешествия друзья пускались без четвероного друга. Монморанси был целиком выдуман, и Джером К. Джером позже признался, что на самом деле наделил его многими собственными чертами. Интересно, что самые заядлые собачники  поверили в существование Монморанси — настолько реально и достоверно он был описан. И когда спустя несколько лет после выхода «Трое в лодки, не считая собаки» Джером К. Джером решил все же завести собаку, у него не было никаких сомнений — только фокстерьер! И так в семействе Джерома появился забавный пес по кличке Джим.

Медовый месяц на Темзе

Интересно, что Джером К. Джером и его друзья так полюбили свои путешествия по Темзе, что когда писатель собрался жениться, то без малейшего сомнения он решил провести свой медовый месяц на лодке! Его будущая жена, Джорджина Элизабет Генриетта Стенли Маррис так же без кол:)ий согласилась. 21 июня 1888 года молодые люди обвенчались и отправились в путь.

В то время увлечение гребными лодками было повальным — в лето 1888 года на Темзе было зарегистрировано восемь тысяч лодок!

Молодожены пережили ряд забавных приключений во время пути. Они посетили немало исторических мест, расположенных на берегах Темзы, беседовали со старожилами, ходили в музеи.  

Вернувшись в Лондон, Джером К. Джером предложил редактору ежемесячника «Домашние перезвоны» написать серьезный проект об истории Темзы. Тот согласился и Джером засел за работу. «Сперва я не собирался писать забавную книгу. Книга должна была стать путеводителем по Темзе,  описывающим ее ландшафт и историю».

Для разнообразия Джером решил вставить в текст юмористические отрывки. «Так или иначе этого не произошло. Казалось, все было лишь сплошным юмористическим добавлением. С мрачной решимостью я преуспел... в написании дюжины или около того исторических кусков и вставил их по одному в каждую главу».

Редактор прочел этот «путеводитель», велел выбросить большинство из серьезных отрывков и так появилась книга «Трое в лодке, не считая собаки». Отрывки, публикуемые в «Домашних перезвонах»,  произвели фурор у читателей, и вскоре книга вышла отдельным изданием. Ее тиражи разлетались мгновенно, и до сих пор этот «серьезный путеводитель» — одна из самых популярных книг на Земле…

 

www.spletnik.ru

Трое в лодке, не считая собаки

Книга Джерома К. Джерома «Трое в лодке, не считая собаки» до сих пор весьма популярна у читателей. Вот уже много лет ее персонажи так же любимы и вызывают улыбку. А между тем, каждый из них имел реального прототипа — за исключением ловкого и обаятельнего фокстера Монморанси.

Трое друзей

«Нас было четверо — Джордж, Уильям Сэмюэль Гаррис, я и Монморанси» — так начинается знаменитая книга Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки».

На самом деле их было трое — начинающий писатель Джером К. Джером и его самые близкие друзья Карл Хенчель и Джордж Уингрейв, а никакой собаки тогда еще не было в помине. Эта троица совершила немало совместных путешествий — и на лодке по Темзе и на велосипедах по всей Европе, и именно их приключения легли в основу знаменитой книги.

С Карлом Хенчелем, который выведен в романе под именем Уильяма Сэмюэля Гарриса, Джером познакомился в театре, ибо они оба были заядлыми театралами.

В книге он охарактеризован следующими словами: «Гарриса ничем не проймешь. В Гаррисе нет ничего поэтического, нет безудержного порыва к недостижимому. Гаррис никогда не плачет, „сам не зная, почему“. Если глаза Гарриса наполняются слезами, можно биться об заклад, что он наелся сырого луку или намазал на котлету слишком много горчицы».

Вряд ли он на самом деле был таким «непрошибаемым», потому что книга Джерома — сплошной гротеск, и комические преувеличения встречаются в ней на каждом шагу. По крайней мере, биография этого джентльмена достойна уважения.

Карл Хенчель родился в марте 1864 года в Польше. Его родители переехали в Англию, когда сыну исполнилось всего лишь пять лет, и он полностью усвоил культуру, традиции и язык приютившей их страны. Его отец, выдающийся изобретатель, в Англии добился феноменального жизненного успеха. Он изобрел фотографические печатные формы, которые совершили полный переворот в полиграфии.

Его собственное издательское дело начало процветать, и Карл в четырнадцатилетнем возрасте оставил школу, чтобы помочь отцу в обширном бизнесе.

Несколько лет сын активно помогал отцу, осваивая все тонкости полиграфического и издательского бизнеса и, в конце концов, понял, что это не его дело. И решил целиком посвятить себя своей давней страсти — театру. Он основал знаменитый английский Клуб театралов и жил на средства, которые зарабатывал на нем. Хенчель утверждал, что за свою жизнь он не пропустил ни одной лондонской премьеры!

Хенчель был примерным семьянином и обзавелся тремя детьми. Интересно, что Джером К. Джером наделил своего Гарриса такими чертами, которых и в помине не было у Хенчеля. Так, Гаррис «всегда знает местечко за углом, где можно получить что-нибудь замечательное в смысле выпивки». Хенчель же на самом деле был единственным трезвенником в этой теплой компании.

Второй член команды путешественников — Джордж Уингрейв. В книге про него сказано: «Джордж, который весит около двенадцати стонов (стон — около 6,35 килограмма)». Судя по фотографиям, на самом деле Уингрейв достаточно стройный молодой человек, так что это опять преувеличение автора. Но вот место работы Джорджа Джером описал достоверно: «Джордж спит в каком-то банке от десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и выставляют оттуда в два».

Джордж Уингрейв действительно работал в банке, причем всю свою жизнь. С Джером К. Джеромом они познакомились примерно так же, как два других знаменитых англичанина — доктор Ватсон и Шерлок Холмс. Джером снимал квартиру близ Тоттнем-Корт-роуд, но стоимость аренды несколько ударяла его по карману. Тогда домовладелица порекомендовала молодому человеку снимать жилье вместе с компаньоном и познакомила его с Джорджем Уингрейвом. Они прожили в одной квартире несколько лет, и при этом остались друзьями на всю жизнь. Дружба их завязалась тоже на почве любви к театру — и позже в эту компанию влился такой же завзятый театрал Хенчель.

Джордж Уингрейв остался холостяком, когда несколько разбогател, став управляющим банка, купил собственный дом и прожил в нем до самой смерти.

Джим — Монморанси

Образ фокстерьера Монморанси занимает особое место в книге — описание его дурных привычек и озорного нрава доставило немало веселых минут многим поколениям читателей.

Вот как пишет о нем автор: «Когда Монморенси перешел на мое иждивение, я никак не думал, что мне удастся надолго сохранить его у себя. Я сидел, смотрел на него и думал: эта собака долго не проживет. Ее вознесут в колеснице на небо. Но когда я заплатил за дюжину растерзанных Монморенси цыплят; когда он, рыча и брыкаясь, был вытащен мною за шиворот из сто четырнадцатой уличной драки; когда мне предъявили для осмотра дохлую кошку, принесенную разгневанной особой женского пола, которая обозвала меня убийцей; когда мой сосед подал на меня в суд за то, что я держу на свободе свирепого пса, из-за которого он больше двух часов просидел, как пришпиленный, в холодную ночь в своем собственном сарае, не смея высунуть нос за дверь; когда, наконец, я узнал, что мой садовник выиграл тридцать шиллингов, угадывая, сколько крыс Монморенси убьет в определенный промежуток времени, — я подумал, что его, может быть, и оставят еще немного пожить на этом свете».

Но самое удивительное здесь то, что у Джерома в то время не было никакой собаки! И во все путешествия друзья пускались без четвероного друга. Монморанси был целиком выдуман, и Джером К. Джером позже признался, что на самом деле наделил его многими собственными чертами. Интересно, что самые заядлые собачники поверили в существование Монморанси — настолько реально и достоверно он был описан. И когда спустя несколько лет после выхода «Трое в лодки, не считая собаки» Джером К. Джером решил все же завести собаку, у него не было никаких сомнений — только фокстерьер! И так в семействе Джерома появился забавный пес по кличке Джим.

Медовый месяц на Темзе

Интересно, что Джером К. Джером и его друзья так полюбили свои путешествия по Темзе, что когда писатель собрался жениться, то без малейшего сомнения он решил провести свой медовый месяц на лодке! Его будущая жена, Джорджина Элизабет Генриетта Стенли Маррис так же без колебаний согласилась. 21 июня 1888 года молодые люди обвенчались и отправились в путь.

В то время увлечение гребными лодками было повальным — в лето 1888 года на Темзе было зарегистрировано восемь тысяч лодок!

Молодожены пережили ряд забавных приключений во время пути. Они посетили немало исторических мест, расположенных на берегах Темзы, беседовали со старожилами, ходили в музеи.

Вернувшись в Лондон, Джером К. Джером предложил редактору ежемесячника «Домашние перезвоны» написать серьезный проект об истории Темзы. Тот согласился и Джером засел за работу. «Сперва я не собирался писать забавную книгу. Книга должна была стать путеводителем по Темзе, описывающим ее ландшафт и историю».

Для разнообразия Джером решил вставить в текст юмористические отрывки. «Так или иначе этого не произошло. Казалось, все было лишь сплошным юмористическим добавлением. С мрачной решимостью я преуспел… в написании дюжины или около того исторических кусков и вставил их по одному в каждую главу».

Редактор прочел этот «путеводитель», велел выбросить большинство из серьезных отрывков и так появилась книга «Трое в лодке, не считая собаки». Отрывки, публикуемые в «Домашних перезвонах», произвели фурор у читателей, и вскоре книга вышла отдельным изданием. Ее тиражи разлетались мгновенно, и до сих пор этот «серьезный путеводитель» — одна из самых популярных книг на Земле…

www.inpearls.ru

Пожалуйста, перескажите повесть "Трое в лодке, не считая собаки"!

Трое друзей: Джордж, Гаррис и Джей (сокращенное от Джером) задумывают предпринять увеселительную лодочную прогулку вверх по Темзе. Они намереваются превосходно развлечься, отдохнуть от Лондона с его нездоровым климатом и слиться с природой. Сборы их длятся гораздо дольше, чем они изначально предполагали, потому что каждый раз, когда с огромными усилиями со стороны молодых людей саквояж оказывается закрыт, выясняется, что какая-нибудь необходимая для предстоящего утра деталь, типа зубной щетки или бритвенного прибора, оказывается безнадежно погребенной в недрах саквояжа, который приходится вновь открывать и перерывать все его содержимое. Наконец в ближайшую субботу (проспав на три часа) под перешептывания всех квартальных лавочников трое друзей и собака Джея, фокстерьер Монморанси, выходят из дома и сначала в кэбе, а потом на пригородном поезде добираются до реки. На нить повествования о путешествии по реке автор нанизывает, как бусы, бытовые эпизоды, анекдоты, забавные приключения. Так, например, проплывая мимо Хэмптон-Кортского лабиринта, Гаррис вспоминает, как зашел туда однажды, чтобы показать его своему приезжему родственнику. Судя по плану, лабиринт казался очень простым, однако Гаррис, собрав по всей его длине человек двадцать заблудившихся и уверяя, что найти выход элементарно, водил их за собой по нему с утра до обеда, пока опытный сторож, пришедший во второй половине дня, не вывел их на свет божий. Моулзейский шлюз и разноцветный ковер пестрых нарядов прибегающих к его услугам путешественников напоминают Джею о двух расфуфыренных барышнях, с которыми ему довелось однажды плыть в одной лодке, и о том, как они трепетали от каждой капельки, попадавшей на их бесценные платья и кружевные зонтики. Когда друзья проплывают мимо Хэмптонской церкви и кладбища, на которое Гаррису непременно хочется взглянуть, Джей, не любитель подобного рода увеселений, размышляет о том, насколько навязчивы иногда бывают кладбищенские сторожа, и вспоминает случай, когда ему пришлось улепетывать от одного из таких хранителей со всех ног, а тот непременно хотел заставить его взглянуть на припасенную специально для любознательных туристов пару черепов. Гаррис, недовольный тем, что ему даже по столь значительному поводу не позволяют сойти на берег, лезет в корзину за лимонадом. Одновременно с этим он продолжает управлять лодкой, которая не терпит подобной халатности и врезается в берег. Гаррис же ныряет в корзину, втыкается в её дно головой и, растопырив в воздухе ноги, остается в таком положении до тех пор, пока Джей не приходит ему на выручку. Причалив у Хэмптон-парка, чтобы перекусить, путешественники вылезают из лодки, и после завтрака Гаррис начинает петь комические куплеты так, как умеет это делать только он. Когда приходится тянуть лодку на бечеве, Джей, не скрывая своего возмущения, высказывает все, что он думает о своенравии и коварстве бечевы, которая, будучи только что растянута, вновь немыслимым образом запутывается и ссорит всех, кто, пытаясь привести её в более-менее упорядоченное состояние, к ней прикасается. Однако, когда имеешь дело с бечевой, а особенно с барышнями, тянущими лодку на бечеве, соскучиться невозможно. Они умудряются обмотаться ею так, что чуть ли не душат себя, распутавшись же, бросаются на траву и начинают хохотать. Затем они встают, какое-то время тянут лодку слишком быстро и вслед за тем, остановившись, сажают её на мель. Правда, молодые люди, натягивающие для ночевки на лодку парусину, тоже не уступают им в оригинальности исполнения. Так, Джордж и Гаррис закутываются в парусину и с почерневшими от удушья лицами ждут, пока Джей высвободит их из плена. После ужина характер и настроение путешественников кардинальным образом меняются. Если, как они уже заметили, речной климат влияет на общее усиление

Английский писатель-юморист Джером Клапка Джером родился 2 мая 1859 года в небогатой семье торговца скобяными изделиями. Мальчик мечтал стать литератором или политиком, но смерть родителей изменила его планы. В 13 лет будущий писатель был вынужден прервать обучение и, чтобы заработать себе на жизнь, отправился собирать уголь, валяющийся вдоль железнодорожных путей. Однако юноша не хотел всю жизнь оставаться чернорабочим, в 17 лет он начал пробовать себя в актёрской профессии, затем писал эссе, работал журналистом, учителем, упаковщиком, секретарём адвоката. И, наконец, в 1885 году Джерому улыбнулась удача: была опубликована его юмористическая новелла «На сцене и за сценой». А ещё через три года юный автор написал книгу, изменившую его жизнь. Джером Клапка Джером Джером Клапка Джером. Фото: <a rel="nofollow" href="http://www.globallookpress.com" target="_blank">www.globallookpress.com</a> «Трое в лодке, не считая собаки» — юмористическая повесть о друзьях, отправившихся в путешествие по Темзе и её окрестностям, сразу принесла славу её создателю. Популярность произведения была настолько велика, что в последующий после его публикации год количество зарегистрированных на английской реке лодок возросло на пятьдесят процентов. Всеобщее признание и большие гонорары от продажи книги позволили Джерому полностью посвятить себя литературному творчеству, но за оставшиеся сорок лет жизни он так и не создал произведения, сумевшего повторить успех повести «Трое в лодке, не считая собаки». Интересно, что Джером изначально не планировал писать смешную книгу, он задумывал «Повесть о Темзе» как путеводитель, в котором собирался осветить историю речки и её ландшафт. Однако, издатель заставил Джерома придумать другой заголовок и вычеркнул почти все скучные куски, оставив в тексте лишь смешные истории. Молодой автор последовал совету опытного редактора, сосредоточившись на юмористическом жанре, и уже летом 1888 года в журнале «Домашние куранты» вышла первая глава повести «Трое в лодке, не считая собаки».

touch.otvet.mail.ru


Смотрите также