Про козлов собак и веверлеев


Парнас дыбом — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 20 ноября 2017; проверки требуют 2 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 20 ноября 2017; проверки требуют 2 правки.

«Парна́с ды́бом: Про козлов, собак и Веверлеев» — сборник стихотворных пародий, излагающих в хронологической последовательности от лица разных писателей одни и те же простые сюжеты, впервые изданный в 1925 году харьковским издательством «Космос» (4-е издание — 1927 год; в выходных данных ошибочно указано: второе).

Авторы — Эстер Паперная (1901—1987), Александр Розенберг (1897—1965), Александр Финкель (1899—1968). Три детских стишка («У попа была собака…», «Жил-был у бабушки серенький козлик», «Пошёл купаться Веверлей…») пересказываются в манере и с пародийным сохранением стиля известных поэтов и прозаиков, от Гомера и Данте до Маяковского и Твардовского. Книга имела оглушительный успех, её высоко оценил В. Маяковский. В 1960-х годах сборник был дополнен (пародии на Н. Матвееву, А. Вознесенского, Б. Окуджаву). В 1968 году А. Раскин опубликовал некоторые тексты в журнале Наука и жизнь.

Наиболее полное издание «Парнаса…» вышло в свет в 1990 году тиражом 300 000 экземпляров и сразу стало библиографической редкостью.

Издания «Парнаса дыбом» вызвали волну подражаний и продолжений:

  • Э. С. Паперная, А. Г. Розенберг, А. М. Финкель Парнас дыбом. М.: «Художественная литература», 1989. — 128 с., 100 000 экз.
  • Э. Паперная, А. Финкель. Как создавался «Парнас дыбом» // Вопросы литературы, 1966, № 7, С. 234—241.
  • А. Раскин. «„Парнас дыбом“, или Научное веселье» (Из истории советской литературной пародии) // Наука и жизнь, 1968, № 11, С. 106.
  • Л. Фризман. Второе рождение // Парнас дыбом: Лит. пародии. — М.: Худ. лит., 1990. — 126 с.

ru.wikipedia.org

Читать книгу Парнас дыбом

Э.С.Паперная, А.Г.Розенберг, А.М.Финкель

Парнас дыбом

ПРО: КОЗЛОВ, СОБАК, И ВЕВЕРЛЕЕВ

Александр Блок, Андрей Белый, Виктор Гофман, Игорь Северянин, Гай Юлий Цезарь, Владимир Маяковский, Демьян Бедный, Александр Вертинский, Сергей Есенин, Гомер, Данте, Иван Крылов, Валерий Брюсов, Константин Бальмонт,

и многие другие...

* КОЗЛЫ *

Жил-был у бабушки серенький козлик. Вот как, вот как, серенький козлик.

* * *

бабушка козлика очень Любила. Вот как, вот как, очень любила.

* * *

Вздумалось козлику в лес погуляти. Вот как, вот как, в лес погуляти.

* * *

Напали на козлика серые волки. Вот как, вот как, серые волки.

* * *

Оставили бабушке рожки да ножки. Вот как, вот как, рожки да ножки.

Анна Ахматова

Я у бога просила, старая: Сохрани мне козлика, господи! За здоровье его много слез поди Пролила я ночами, старая.

Но ушел от меня мой серенький, Не взглянул даже, как я плакала. Лишь цепочка на шейке звякала, Когда в лес убегал мой серенький.

А ведь чуяло сердце вещее, Что печаль мне от бога завещана -Видеть рожки его ветвистые Да копытца, когда-то быстрые.

1912 г. (Э. Паперная)

Алексей К. Толстой

А уж кто бы нам песню-былину завел, Чтоб забыть и печаль и нелады. Как живали старуха и серый козел.

Ой, ладо, ой, ладушко ладо!

Миловала старуха серого козла. Как свое ненаглядное чадо. Да любовью козла удержать не смогла.

Ой, ладо, ой, ладушко лаяо!

Захотелось козлу в темный бор на простор: "Мне без воли и жизни не надо". Да сулил, видно, козлику гибель тот бор.

Ой, ладо, ой, ладушко ладо!

Волки рыщут в лесу, как нечистая рать, Разорвали старухи отраду, Удалось только рожки да ножки собрать.

Ой, ладо, ой, ладушко ладо!

1862 г. (Э. Паперная)

И. Бабель

В глубине двора, распираемого пронзительными запахами лука, мочи, пота и обреченности, полуслепая бабушка Этка колдовала над сереньким козленком. Багровое лицо ее, заросшее диким мясом и седой щетиной, хищно склонялось над лунными зрачками, негнущиеся распухшие пальцы шарили под замшелым брюхом, ища вымя.

"Дурочка, - страстно бормотала Этка, - куда ты спрятала остальные титьки, рахуба несчастная?" Розовые глаза козленка застенчиво мигали.

"Молодой человек, - строго сказала мне Этка, - знайте, что если бог захочет, так выстрелит и веник. Пусть они мне продали не козу, а козлика, все равно я его люблю, как свое дитя люблю!"

Прошел месяц. Весна текла над нашим двором, как розовая улыбка. В ликующих лучах малинового заката навстречу мне сверкнули перламутровые бельма старой Этки. Она несла в грязном переднике козлиные рога и ножки и скорбно трясла седой головой.

"Молодой человек! - крикнула она страстно рыдающим хриплым голосом. - Я вас спрашиваю, где бог? Где этот старый паскудник? Я вырву ему бороду! Зачем он наплодил волков, хвороба на них! Они съели моего козленка, мое сердце, мою радость: он убежал в лес, как дурачок, а они напали на него, что это просто ужас!"

Я молча отошел в сторону, давая излиться этому гейзеру скорби.

1930 г. (Э. Паперная)

К. Д. Бальмонт

В искрах лунного сиянья

сквозь лучей его мерцанье вижу смутно очертанья

я старушки и козла. Пьют любви до края чашу

все слияннее и краше, но козла в лесную чащу

злая сила увлекла.

Волки мчат во мраке ночи,

это искрятся их очи, в час глубокий полуночи

козлик в жертву принесен. На траве белеют ножки,

козьи ножки, козьи рожки, и старушка по дорожке... ...Старый, милый детский сон.

1899 г. (А. Розенберг)

Собирательный поэт-песенник

За курганами в дальней избушке (До заставы четыре шага) Козлик серенький жил у старушки, А вокруг зеленела опушкой, Голубая шумела тайга.

Антарктида, Атлантида

И звездные края -

Романтика, романтика,

Мечта моя!

Всю любовь материнского сердца Та старушка козлу отдала И настоем ромашки и перца Мыла стены, окошки и дверцы, Чтоб не мучили блохи козла.

Антарктика, Атлантика

И звездные края -

Романтика, романтика -

Мечта моя!

Не томила козленка безбурность И уют обжитого угла. В нем кипела мятежная юность, Жажда подвига в сердце проснулась И в таежную даль увлекла...

Антарктика, Атлантика

И звездные края -

Романтика, романтика -

Мечта моя!

Он на тропах лесных встретил смело Волчью стаю -- исчадия зла! Вражья сила его одолела, И печально в тайге прозвенела Лебединая песня козла...

Антарктика, Атлантика

И звездные края -

Романтика, романтика,

Мечта моя!

Поискала любимца старушка -Только ножки нашла да рога... Сиротою осталась в избушке, А вокруг, зеленея опушкой, Голубая шумела тайга.

Антарктика, Атлантика

И звездные края -

Романтика, романтика -

Мечта моя!

(Э. Паперная)

А. Барто

Наша бабка горько плачет: -- Где мой козлик? Где он скачет? -Полно, бабка, плачь не плачь -В лес умчался твой рогач. А живут в лесном поселке Живодеры, злые волки, И напали на него Ни с того и ни с сего.

Повалили Козю на пол, Оторвали Козе лапы, Сгрызли спинку, шейку, грудь -Козю нам уж не вернуть. Тащит бабка по дорожке Козьи ножки, козьи рожки... -- Ни за что я их не брошу, Потому что он хороший.

1946 г. (А. Финкель)

Cаша Черный

Убивалась старуха над козликом серым (Плачь, чтоб тебя разорвало!). Рожки целует (ну и манеры...). Тифу, даже мне жалко стало.

И чего смотрела старая дура? Убежал ведь под самым носом. Ну, а в лесу, брат, волки не куры, Неприкосновенность личности у них под вопросом,

Любила, отдавала последнюю крошку Да волкам козла и скормила. Оставили бабушке рожки да ножки. С волчьей стороны и это очень мило.

1910 г. (Э. Паперная)

Сергей Есенин

Рязанские лощины, коломенская грусть. Одна теперь в долине живу я и томлюсь.

Козел мой златорогий гулять умчался в лес. И свечкой четверговой горел окрай небес.

Рычали гневно тучи, мотали головой, уступы тьмы дремучей глотали тучий вой.

Я проклинаю Китеж и тьму его дорог, восстал бездонный вытяж, разорван козий бог.

Стучали волчьи зубы в тарелки языков. Опять распят, погублен козлиный Саваоф.

О, лебедь гнутых рожек и ножек серый гусь. Рязанские дорожки, коломенская грусть.

1919 г. (А. Финкель)

Сергей Городецкий

Стоны-звоны, перезвоны, дили-дон, колокола. Стены выбелены бело. Мать игуменья имела

длиннорогого, серого, тонконогого козла. Ах, леса мои родные, зелень-кудри купола, вы раскройтесь, вы впустите, спрячьте серого козла. Надоело бегать зря по лугам монастыря.

Ой, хрипело, ой, хрустело, волка зелены глаза; повалили, раскрошили, словно дерево гроза, повалили, раскрошили, только ножки пощадили. Только ножки да рога мать игуменья собрала. Жарко свечка запылала, свечка чиста четверга.

1907 г. (Э. Паперная)

Виктор Гофман

Был старый дом, дом обветшалый, был старый дом меж темных лип, там, где река образовала свой самый выпуклый изгиб.

Где старый дуб шептался глухо и флиртовала с ним лоза. А в доме том жила старуха и с нею серая коза.

Коза казалась изваяньем иль отражением небес. Томима сладостным желаньем, она ушла однажды в лес.

Был серый волк меж лип старинных, жестокий волк среди дубов, и близость чьих-то длинных, длинных красиво загнутых рогов.

Мерцали розовые ножки на свежей утренней траве, и жалобно висели рожки средь окровавленных ветвей.

1911 г. (А. Финкель)

Н. М. Карамзин

Любезный читатель! Сколь приятно и умилительно сердцу видеть дружбу двух существ любящих. Всей чувствительной натурой своей бедная старушка любила серенького козлика; знайте же, грубые сердцем, что и крестьянки чувствовать умеют.

Но увы! Сколь часто неблагодарность, сия змея, на груди человеческой отогретая, свивает себе гнездо в душах существ обожаемых.

Сей серенький козлик был склонен более к опасностям жизни бурной, нежели к прелестям мирного существования селянина на лоне сладостной Натуры под кущами зеленых садов, среди цветущих дерев и приятного ручейков лепета.

В чаще непроходимых дубрав нашел наш серенький козлик погибель свою от острых когтей и зубов косматого чудовища лесов Гиперборейских - серого волка. Лишь в знак любезной памяти дружбы и умиления сердечного оставило оное чудовище бедной старушке, горькие слезы в тиши ночной проливавшей, рожки и ножки существа, столь горячо любимого и столь печально погибшего.

1803 г. (Э. Паперная)

Козьма Прутков

Некая старуха к серому козлику любовью воспылала и от оного козлова присутствия весьма большое удовольствие получала.

Реченный же козлик, по природе своей весьма легковетрен будучи и по младости лет к прыжкам на вольном воздухе склонность имея, в лес от старухиных прелестей умчался. А как известно, в лесу волки серые обитая и духу козьего не вынося, козлику тому внезапную смерть учинили. Старухе же ножки козлиные и рожки козлиные же в презент оставили.

1862 г. (Э. Паперная)

И. Л. Крылов

У старой женщины, бездетной и убогой, Жил козлик серенькой, и сей четвероногой В большом фаворе у старушки был. Спал на пуху, ел сытно, пил допьяна, Вставал за полдень, а ложился рано:

Ну, словом, жил

и не тужил. Чего же более? Но вот беда -Мы жизнью недовольны никогда: Под сению дерев на вольной воле Запала мысль козлу прогулку совершить, И, не раздумывая доле, В соседний лес козел спешит. Он только в лес -- а волк из лесу шасть! В глазах огонь, раскрыл грозящу пасть -И от всего козла осталося немножко: Лишь шерсти клок, рога да ножки.

Сей басни смысл не трудно угадать: Не бегай в лес, коль дома благодать.

1811 г. (Э. Паперная)

Ф.-Г. Лорка

О старухе, в козла влюбленной, Звонкое сердце, пой! Волос ее -- зеленый, Голос ее -- голубой!

В четыре часа пополудни Козлик ушел в лес. В четыре часа пополудни Солнце ушло с небес.

Колючие пальмы -- елки Стоят фалангою свеч. Колючие шельмы -- волки Сгрызли голову с плеч.

Кривые козлиные рожки Раскинулись крючьями рек. Прямые козлиные ножки Навек прекратили бег.

Про рожек еще пару, Про четыре пары копыт Слушаю плач гитары -Стонет, дрожит, звенит.

Каморка. Горькая корка, Санто Карбон' на стене. Федерико Гарсиа Лорка, Спой, сынок, обо мне!

1930 г. (А. Финкель)

' По-испански -- святой Козел.

Самуил Маршак

Жила-была бабушка, А сколько ей было лет? Сколько зим, столько лет -Ста еще нет. А было ей девяносто четыре года. А кто у нее был? Серый, двурогий, четвероногий. Козленок. А как она к нему относилась? А вот и не относилась, А без конца с ним носилась, Бабушка козлика очень любила, Вот как, вот как, очень любила. Вздумала бабушка козленка прогулива' Мы дадим козленку Мягкую попонку, Мы дадим на ножки Новые сапожки, ДДТ на рожки, Чтоб не грызли блошки. А сама запахнула халат И пошла готовить салат. Возвращается -Ни козленка, ни попонки, Ни сапожек не видать, А двурогий, двудвуногий В лес умчался погулять. Не было в том лесу ни одной елки,

Но зато были серые волки. А голодные волки очень грубы, А у этих волков острые зубы. Напали на козлика серые волки. Вот как, вот как, серые волки. Заплакал козленок тонко-тонко, А волки сорвали с него попонку, Загрызли козленка лесные подонки, Вот и пришел конец козленку. А на память о бедной съеденной крошке Оставили бабушке рожки да ножки, Вот как, вот как, рожки да ножки.

1928 г. (А. Финкель)

Владимир Маяковский

Скрипела старуха, телега словно, кха,

кхо,

кхе,

кхи.

Великолепно мною уловлены старухины все грехи. Дрянной старухиной хаты возле разрушенный был хлев.

Маленький, миленький серенький козлик валялся там на земле. Вздумалось козлику в лес погуляти -какое же дело мне. Нo я, старуха, аккумулятор

загубленных козьих дней. А мне, козлы, те, кого обидели, всего роднее и ближе. Видели,

как собака бьющую руку лижет? Напали на козлика серые волки, душу кровью облив. Встала дыбом испуганным, колким седая щетина земли. Остались бабушке рожки да ножки. Теперь ей козе какой? В алтаре альтами звезды крошки с о с в я - т ы - м и у - п о - к о й !

1913 г. (А. Финкель)

С. Я. Надсон

Над усталой землей пролетела весна, Разливая цветов аромат. Безутешна старушка, рыдает она. Так мучительно плачет лишь мать.

Счастья дни пролетели, как сон золотой, И тот козлик, что был так любим, Не вернется к душе ее скорбной, больной, Он в лесу уж лежит недвижим.

Как бушующий вал, серый волк налетел, И, как ветер цветок, смял козла. Только рожки да ножки он тронуть не смел. И рыдает от скорби земля.

1880 г. (Э. Паперная)

СТАРОФРАНЦУЗСКАЯ БАЛЛАДА

Старушка раз в лесу жила,

э лон алле, э лон алле, старушка раз в лесу экила, и козочка у ней была.

* * *

Однажды в лес ушла коза,

э лон алле, э лон алле, однажды в лес ушла коза, куда глядят ее глаза.

* * *

В лесу ее встречает волк,

э лон алле, э лон алле в лесу ее встречает волк и козочку зубами щелк.

* * *

Ах, не придет она назад,

э лон алле, э лон алле, ах, не придет она назад, лишь рожки с ножками лежат.

1281 г. (А. Финкель)

Н. Олейников

Старенькая бабушка с козликом жила, Серенького козлика "лапушкой" звала, Мыла его мылом, чесала гребешком, Питала витаминами и сладким творожком. Но приелся козлику бабушкин уют, В чаще хвойно-лиственной он нашел приют, Где от волка серого был ему капут.

И остались бабушке, как утильсырье, Рожки-ножки бывшего козлика ее. Кружечка, боченочек, метелочка, совок, Ты -- моя козленочек, а я -- твой серый волк. Торопись, красавица, волка полюбить, Если тебе нравится съеденною быть.

1934 г. (Э. Паперная)

Борис Пастернак

ВАРИАЦИИ БЕЗ ТЕМЫ

Старуха. Домик. Хлев и серый козлик. И ничего. И к козлику любовь, Что каждый мускул мускусом пронижет, Мускатным шумом пенным, как прибой. И небо грузным куполом соборным Над бором, взбросившим, как бровку, вверх Фестоны темные бессонных сосен. И ничего. Старуха. Козлик. Лес... Рвалась на волю волн озонных жажда Сплошным "ме-ме": туда, туда бы, в бор! Играя в прятки перед тем, как прянуть, В бору мечась, волчком вертелся волк! И призмой слез уже в глазах козлиных Расколот мир на эллипс и на ромб... Козленка нет. Старуха, хлев и домик. Рога и ножки. Больше ничего.

1927 г. (Э. Паперная)

Симеон Полоцкий

Благороднiи, блаточестивiи, государи премилостивiи. О козлi и стapyci рЪчь будетъ наша, аки вещь живу узритъ милость ваша. Старуха древня въ градЪ нЪкоемъ бяша, Kозловi брадата вельми любяша. Але взалкалось тому козляти во темнiи лЪси идти гуляти. Худый обычай у волковъ бываетъ, козловi узря, его терзаютъ. Увы, увы, и козi и poзi козловi убита лежатъ на дорозi. Юнымъ се образъ старЪейшихъ слушати, на младый разумъ свой не уповати.

1637 г. (А. Финкель)

Александр Прокофьев

Вычегда, Мычегда, Тычегда, Гзёл! Жил-был у бабушки серый козел. Кондовой земли первозданная сила! Бабушка козлика очень любила. Старуха на ять и козленок на ять! Вздумалось козлику в лес погулять. Хвощи, гонобобель, палки да елки! Напали на козлика серые волки. Позарастали стежки-дорожки, Осталися бабушке рожки да ножки. Вычегда, Мычегда, Тегра, Оять! Вспомнила бабушка Волкову мать...

1939 г. (А. Финкель)

А. С. Пушкин

Одна в глуши лесов сосновых Старушка дряхлая жила, И другом дней своих суровых Имела серого козла. Козел, томим духовной жаждой, В дремучий лес ушел однажды; И растерзал его там волк. Козлиный глас навек умолк. Остались бабушке лишь ножки Утехою минувших дней, И память о козле больней, Лишь поглядит на козьи рожки. Одна, одна в лесной глуши Тоскует о козле в тиши.

1827 г. (А. Финкель)

Алексей Ремизов

Смрад от козла пошел.

Пахкий, жёглый смрад. Заегозила старуха: "Ух, хорошо. Люблю". А козел бычится, копытом в брюхо: "Уйду я от тебя, наянила ты мне. В лесу шишки сосновые, дух зёмный, ярый". Убег, копытами зацыкал, аж искры пых, пых. А в лесу волк сипит, хорхает, хрякает, жутко, жумно,

инда сердце козлятье жахкает.

Заскрыжил волк зубом; лязгавый скрыл, как ржа на железе. Хрякнул, хрипнул, мордой в брюхо козлятье вхлюпнулся, - кровь тошная,

плевкая, липкая. Гонит старуха, рыдом ревет, рожки да ножки козлятьи

собирает, тонкие, неуёмные...

1909 г. (Э. Паперная)

Илья Сельвинский

ОТРЫВОК ИЗ РОМАНА

Козлик, конечно, тоже пушной зверь, Как, скажем, сайгак или кабарга, Но любила его не за это, поверь, Дряхлая старуха, старая карга, А просто ей нравилось, что (у, такие зюзики!) Мягкие, пушистые, серенькие пузики.

Раз козлик пошел погулять в лес, И тут начались всевозможные толки, Но как бы то ни было -- козлик исчез, Напали на козлика серые волки. А всякие шухи да перешухи -То лишь одни неясные слухи.

Конечно, был бы я Киплинг Редьярд, Я знал бы, что волк рассказал волчихе. Да где уж нам уж -- и за мильярд Не разберусь я в этой неразберихе, Скажу лишь то, что знал еще крошкой: Оставили бабушке рожки да ножки.

1933 г. (А. Финкель)

Игорь Северянин

У старушки колдуньи, крючконосой горбуньи, козлик был дымно-серый, молодой, как весна.

И колдуньино сердце в тихо грозовом скерцо трепетало любовью, как от ветра струна.

На газоне ажурном златополднем пурпурным так скучающе-томно козлик смотрит на лес.

Как мечтать хорошо там, с

www.bookol.ru

Козлы, собаки, веверлеи / / Независимая газета

О судьбе книги «Парнас дыбом» и судьбах его сочинителей

Женщины, берегитесь веверлеев. Поматросят и бросят. Эмиль Шуффенекер. Голая женщина, сидящая на кровати. 1885. Частная коллекция

О наших  козлах и не наших веверлеях

Парнас есть Парнас, долгое время он воспринимался как убежище муз от беспокойного мира. Но бывало, сопротивляясь своему предназначению – ласкать слух и ублажать избранных, выкидывал разные фортеля и порой вставал дыбом.

В революционной России он встал дыбом в Харькове в 1925 году, когда в издательстве «Космос» вышел тоненький сборник «Парнас дыбом», на титуле которого стояли имена не последних парнасцев – Блок, Белый, Гомер (и многих другие).

О чем же пели поэты и не только (на обложке средь имен выделялся автор «Записок о галльской войне» Гай Юлий Цезарь), сочинения которых составили эту книжицу? А пели они на этот раз о предметах отнюдь не возвышенных – скорее приземленных. А именно «ПРО СОБАК, КОЗЛОВ и ВЕВЕРЛЕЕВ».

Охочий до поэзии Саши Черного («Есть парламент, нет? Бог весть, Я не знаю. Черти знают. Вот тоска – я знаю – есть…»), Блока («Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…») или Бунина («В полночь выхожу один из дома…») и снедаемый любопытством читатель в мгновение ока смел с книжных прилавков сборничек, дабы узнать, что могли сочинить любимые поэты про наших козлов, собак и не наших веверлеев.

И что же он прочитал на этот раз?

У Блока про пришельца-веверлея было, что он чистоплотен до невозможности, каждый вечер «меж дачами и огородами», «где дамы щеголяют модами», в гордом одиночестве прокладывает свой путь к пруду, в который стремительно погружает свое бренное тело. Бунин с сердечною мукою повествовал о трагедии «лукавого пса», утащившего у некоего попа мясо, и которого этот самый поп предал жестокой казни в сарае: «Берет топор. /И, наточив о камень,/ Псу говорит в последний раз: прощай…» 

Саша Черный в сердцах ругался («и чего смотрела старая дура?»), однако будучи гуманистом, жалел одинокую старуху, не уберегшую свое единственное сокровище от задравших его волков, но, проявляя справедливость – поскольку серые разбойники все же не до конца съели бедного козлика и оставили старухе рожки да ножки, – утверждал, что с их стороны это было «очень мило».

Интрига

Бабушка козлика очень любила. А если нет козлика, то можно любить и козочку. Макс Либерман. Женщина с козами. 1890. Новая картинная галерея. Мюнхен

Любители изящной словесности прочитанным восхитились, но терялись в догадках: кто же на самом деле был сочинителем этих вызывавших смех произведений? Потому что имен тех, кто взял на себя смелость сочинить от лица классиков (Пушкин, Некрасов) и неклассиков (ну, увольте – какие там Виктор Гофман или Игорь Северянин классики) эти шуточные безделицы, – не было.

Впрочем, вскоре интрига разрешилась, но не до конца, – во втором издании были указаны составители сборника, укрывшиеся под таинственными инициалами Э.С.П., А.Г.Р., А.М.Ф.

И вновь осталось загадкой, кто покусился на святое.

Загадка держалась целых 60 лет, пока издательство «Художественная литература» на волне перестройки и интереса не только ко всему хранящемуся в писательских письменных столах (а хранилось-то всего ничего), но и некогда изданному, давно забытому и непереиздававшемуся (вот здесь запасов было немерено), не проявило интерес к этим вариациям на тему козлов, собак и прочих веверлеев.

Рукописи, как известно, не горят, изданные однажды книги – не умирают.

В 1989 году в серии «Забытая книга» вздыбленный в 1925-м Парнас возродился, и все узнали, что за авторы скрывались за инициалами, вынесенными на обложку второго издания. Узнали, что знаменитая душераздирающая история про попа, у которого была собака, а он ее убил – сами знаете за что, прозвучала, например, в изложении Бабеля. А не менее трагическая история про единственного козлика, которого бабушка, оставшись в одиночестве, очень любила, но который по своему козлиному недомыслию отправился погулять в лес, а там на него напали злые голодные волки, после чего бабушке осталось известно что, – была изложена орнаментальным стилем Ремизова. А о любовной трагедии героини после того, как ее покинул коварный веверлей, повествовала Ахматова, та самая, которая когда-то в душевном томленье на правую руку надела перчатку с левой руки.

В этом издании на титульном листе стояли фамилии всех трех авторов, взявших на себя смелость говорить от имени Шекспира, Пастернака и других небожителей: Паперная, Розенберг, Финкель. К сборнику была приложена статья «Как создавался «Парнас дыбом», в которой Паперная и Финкель (Розенберга к тому времени не было в живых) объясняли читателю, почему первое издание вышло анонимно («…мы сочли, что научным сотрудникам университета… не подобает выступать в печати столь легкомысленно, и постеснялись назвать свои имена…»), а второе издание – с инициалами («…скоро нам стало известно, что «Парнас» приписывается разным лицам, никакого отношения к нему не имеющим. Поэтому уже во втором издании мы поставили свои инициалы… чтобы хоть косвенным путем защитить себя, соблюдая при этом чистоту научных званий»).

Идея

В той же статье, ранее напечатанной в журнале «Вопросы литературы» (№ 7, 1966), авторы рассказали и об истории создания этой книги. Они писали: «Мы были тогда… студентами, а потом аспирантами Харьковского университета (в те годы он назывался Академией теоретических знаний, но вскоре был переименован в Институт народного образования).

Молодые и веселые, мы интересовались всем на свете, но родной своей стихией считали литературу, язык, стилистику; хотелось же нам, чтоб наука была веселой, а веселье – научным. И достаточно нам было услышать пародийное четверостишие (кажется, Эмиля Кроткого): «В ночи, под знаком Зодиака,/ Хохочет пулеметная 

Она съела кусок мяса, он ее убил. Давид Рейкарт Младший. Крестьянин с собакой. 1640–1642. Эрмитаж, СПб.

тесьма,/ А у попа была собака,/ И он ее любил весьма», чтобы сразу загореться двумя идеями. Первой – научной: какой бы вид приняло то же произведение, будучи написано в различных жанрах и стилях; и второй – веселой; а чем мы хуже Кроткого?»

Действительно – чем хуже? Смелость города берет, а дерзость – Парнас. Который начинающие ученые и вздернули на дыбы. Но для такого предприятия, кроме дерзости, все же были нужны языковое чутье, литературный вкус и стилизаторский талант. Владение приемами прозы и стихосложения. Собственно говоря, быть чуть больше, чем обычными филологами.

Наши авторы разделились. Паперная выбрала тему убиенного и съеденного кровожадными волками беззащитного козлика. Розенберг взял тему безжалостного попа, который убил свою верную собаку за то, что она лишила его куска мяса. Ну а Финкелю ничего не оставалось делать, как разработать мотив Веверлея – героя первого романа Вальтера Скотта «Веверлей, или Шестьдесят лет назад» (1814), весьма популярного в России. Но поскольку демократичные студенты были противниками тематической монополии, каждый мог зайти в тему соседа.

В первое издание вошли семь убиенных собак, 12 красавчиков-веверлеев  и 18 разных козлов. Для второго объем увеличили за счет собак – их стало 13, и такой объем остался каноническим и для последующих изданий. Четвертое (на титуле ошибочно указано – второе) издание вышло в 1927 году. Несмотря на читательский успех, после 1927-го переизданий не было,  – ни харьковские, ни московские, ни какие-либо другие издательства книгой не интересовались, и она стала библиографической редкостью, радовавшей только невымерших библиофилов.

Книги, как известно, имеют свою судьбу. Если продолжить мысль древнеримского грамматика Теренциана Мавра, – авторы тоже.

Начальница козлов

Вскоре после выхода «Парнаса» Эстер Паперная переехала в Донбасс, где устроилась на работу в редакцию газеты «Всероссийская кочегарка» и там же познакомилась с двумя остроумцами – Олейниковым и Шварцем. Через некоторое время перебралась в Ленинград. Стала сочинять для детей и пришла в Госиздат к Маршаку. «Генерал» детской литературы достоинства «рядового» оценил, произвел в «лейтенанты» и зачислил на довольствие в штат. И здесь опять она пересеклась с давними знакомыми – «кочегарами» Шварцем и Олейниковым, вместе они делали самый лучший на то время детский журнал «Чиж». В свободное от журнала время Шварц писал сказки и рассказы, Олейников – нигде не печатавшиеся стихи, а Паперная сочиняла веселые и остроумные детские книги, переводила с английского, французского и итальянского стихи и прозу.

Когда в 37-м «Чижа» взяли за горло, а затем разгромили Ленинградское отделение Детгиза, она вместе с Заболоцким, Габбе и другими сотрудниками редакции пошла под арест, хотя в журнале работала всего ничего. Следствие было недолгим, приговор – суровым: Карлаг. Она была в близких дружеских отношениях с Всеволодом Вишневским. Вишневский, несмотря на то что был из железных коммунистов («гвозди бы делать из этих людей»), был неплохим человеком. Неизвестно, вступился ли он за Паперную или нет, мне кажется, что хлопотал, но вряд ли чем-то смог помочь.

По делу Ленинградского отделения Детгиза Эстер Паперная оттрубила в лагерях целых 17 лет. Те, кто сидел с ней, вспоминали, что в лагере она была всеобщей любимицей и заключенные старались ей хоть в чем-то облегчить лагерную жизнь. Несмотря ни на что она не сломалась, осталась человеком. Может быть, потому, что все эти годы писала стихи, которые помогали жить и помогли выжить.

Любитель собак

Студент Александр Розенберг сочинял про собак, доцент Розенберг читал курс зарубежной литературы, преимущественно французской. Он был человек-оркестр: его интересовали не только поэзия дю Белле из прославившейся группы «Плеяда», не только драматургия Корнеля, теоретические построения Буало и романы Стендаля, но и ритмика стихов Шевченко, и учение Потебни, и даже сказочный град Китеж.

Ученики вспоминали о своем учителе как о человеке, наделенном актерскими способностями и блестящим чувством юмора. На его лекциях о высмеивавшем всех и вся Мольере, вольнодумце Вольтере или изгнаннике Гюго (протестовал против государственного переворота 1851 года) яблоку негде было упасть.

В 1948-м, когда в стране развернулась борьба с «безродными космополитами» (к которым Розенберг принадлежал по определению), его травило университетское начальство, но вскоре кампания сошла на нет, доцента-литературоведа оставили в покое. Он дожил до преклонных лет и в хрущевские времена заведовал кафедрой зарубежной литературы.

Певец веверлеев

Александр Финкель отдал родному университету большую часть своей жизни. Он был един в трех лица. Финкель-профессор читал лекции студентам, Финкель-лингвист писал книги и статьи по языкознанию, Финкель-переводчик (знал несколько европейских языков) переводил сонеты Шекспира, в 1929 году издал книгу «Теория и практика перевода». А еще написал учебник «Современный русский литературный язык» для вузов, «Учебник русского языка» для школы и даже «Грамматику русского языка» для учебных заведений, в которых обучаются слепые.

И в молодости шуточное сочинение цикла про веверлеев – как бы этот сюжет изложили Гомер или Брюсов, Гай Юлий Цезарь или Демьян Бедный – представляло для него, как и для его соавторов, сочинявших про собак и козлов, прежде всего научный интерес. В уже упоминаемой выше статье к изданию 1989 года он и Паперная писали: «…мы не были и не хотели быть пародистами, мы были стилизаторами, да еще с установкой познавательной. То же, что все это смешно и забавно, – это, так сказать, побочный эффект (так нам по крайней мере тогда казалось). Однако эффект оказался важнее нашей серьезности и для издателей и читателей совершенно ее вытеснил».

Пародия или стилизация

Паперная и Финкель были абсолютно правы, когда подчеркивали, что они себя мыслили стилизаторами и писали не пародии на Карамзина или Сельвинского, Козьму Пруткова или Твардовского, Лорку или О. Генри, а именно стилизации. Как тот или другой обитатель Парнаса написал бы на известные в народе темы. Они не были и не хотели быть пародистами – пародистами их сочли харьковские читатели, которые в различного рода литературных нюансах особо и не разбирались. Главное, что получилось смешно, остроумно и весело в ту совсем невеселую пору – страна только-только приходила в себя после Гражданской войны.

С этой задачей – чтобы получилось весело – все трое авторов справились. Как справились они и с другой задачей, может быть, даже более сложной, чем первая, – а именно сугубо литературной. Они не подвергали пародийному осмеянию какое-то неудачное произведение того или иного автора, не цеплялись за нескладную строку и не обыгрывали какие-то отдельные стилистические погрешности – они воспроизводили индивидуальный стиль автора в целом, манеру строить сюжет, точно улавливали поэтическую тональность и интонацию. И вот эта, извините, дихотомия – изложение истории попа и собаки изысканным стилем Анатоля Франса, рассказ о печальной участи козлика сентиментальным «плачущим» стилем Надсона и эпическое повествование Маяковского о трагедии утопшего Веверлея – и рождала комический эффект или то, что талантливые и остроумные филологи назвали «научным весельем».

Продолжатели и подражатели

У каждого нового явления в литературе есть свои подражатели и ниспровергатели. О ниспровергателях не буду, потому что в случае с «Парнасом дыбом» их попросту не было. А вот подражатели были. Именно те, кто отталкивался от первого «вздыбленного Парнаса». В 1996-м Татьяна Блейхер издала «...И мой Парнас дыбом». Очевидно, у каждого должен быть свой Парнас, пусть и дыбом. Как и «мой Пушкин», «моя Цветаева» и так далее по списку. Этот «Парнас» отличался от «классического» тем, что каждому автору, за которого взялся автор (извините за тавтологию), была предпослана коротенькая заметка, в которой излагалось отношение пародиста к пародируемому автору. В 2006-м появился «Парнас дыбом – 2» Михаила Болдумана, который в отличие от Блейхер использовал именно «классический» принцип первого «Парнаса». Впрочем, об этих сборниках «НГ-EL» уже писала в номере от 09.11.06. Что избавляет меня от дальнейшего рассказа о продолжателях и подражателях. Как и о тех сочинителях, кто в советские времена писал пародии на современников, не соотнося свои сочинения непосредственно с «Парнасом» 1925 года.

P.S. Остается только добавить, что в 1967 году Харьковское областное издательство собиралось переиздать «Парнас дыбом». И авторы, желая идти со временем в ногу, но опять-таки следуя принципу, заложенному в первом издании 1925 года – стилизация, а не пародия, – сочинили целый ряд новых вариаций от имени Новеллы Матвеевой, Окуджавы, Вознесенского. Тех, кто в те годы был на слуху и на пике своей популярности.

Но не сложилось.

Однако через год сатирик Александр Раскин опубликовал некоторые пародии из этой книги и статью «Парнас дыбом, или Научное веселье» (Из истории советской литературной пародии) в журналах «Вопросы литературы» и «Наука и жизнь». И только через 20 лет дополненное издание «Парнаса» вышло в Москве.

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Козлы, собаки, веверлеи / Кафедра / Независимая газета

О судьбе книги «Парнас дыбом» и судьбах его сочинителей

Женщины, берегитесь веверлеев. Поматросят и бросят. Эмиль Шуффенекер. Голая женщина, сидящая на кровати. 1885. Частная коллекция

О наших  козлах и не наших веверлеях

Парнас есть Парнас, долгое время он воспринимался как убежище муз от беспокойного мира. Но бывало, сопротивляясь своему предназначению – ласкать слух и ублажать избранных, выкидывал разные фортеля и порой вставал дыбом.

В революционной России он встал дыбом в Харькове в 1925 году, когда в издательстве «Космос» вышел тоненький сборник «Парнас дыбом», на титуле которого стояли имена не последних парнасцев – Блок, Белый, Гомер (и многих другие).

О чем же пели поэты и не только (на обложке средь имен выделялся автор «Записок о галльской войне» Гай Юлий Цезарь), сочинения которых составили эту книжицу? А пели они на этот раз о предметах отнюдь не возвышенных – скорее приземленных. А именно «ПРО СОБАК, КОЗЛОВ и ВЕВЕРЛЕЕВ».

Охочий до поэзии Саши Черного («Есть парламент, нет? Бог весть, Я не знаю. Черти знают. Вот тоска – я знаю – есть…»), Блока («Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…») или Бунина («В полночь выхожу один из дома…») и снедаемый любопытством читатель в мгновение ока смел с книжных прилавков сборничек, дабы узнать, что могли сочинить любимые поэты про наших козлов, собак и не наших веверлеев.

И что же он прочитал на этот раз?

У Блока про пришельца-веверлея было, что он чистоплотен до невозможности, каждый вечер «меж дачами и огородами», «где дамы щеголяют модами», в гордом одиночестве прокладывает свой путь к пруду, в который стремительно погружает свое бренное тело. Бунин с сердечною мукою повествовал о трагедии «лукавого пса», утащившего у некоего попа мясо, и которого этот самый поп предал жестокой казни в сарае: «Берет топор. /И, наточив о камень,/ Псу говорит в последний раз: прощай…» 

Саша Черный в сердцах ругался («и чего смотрела старая дура?»), однако будучи гуманистом, жалел одинокую старуху, не уберегшую свое единственное сокровище от задравших его волков, но, проявляя справедливость – поскольку серые разбойники все же не до конца съели бедного козлика и оставили старухе рожки да ножки, – утверждал, что с их стороны это было «очень мило».

Интрига

Бабушка козлика очень любила. А если нет козлика, то можно любить и козочку. Макс Либерман. Женщина с козами. 1890. Новая картинная галерея. Мюнхен

Любители изящной словесности прочитанным восхитились, но терялись в догадках: кто же на самом деле был сочинителем этих вызывавших смех произведений? Потому что имен тех, кто взял на себя смелость сочинить от лица классиков (Пушкин, Некрасов) и неклассиков (ну, увольте – какие там Виктор Гофман или Игорь Северянин классики) эти шуточные безделицы, – не было.

Впрочем, вскоре интрига разрешилась, но не до конца, – во втором издании были указаны составители сборника, укрывшиеся под таинственными инициалами Э.С.П., А.Г.Р., А.М.Ф.

И вновь осталось загадкой, кто покусился на святое.

Загадка держалась целых 60 лет, пока издательство «Художественная литература» на волне перестройки и интереса не только ко всему хранящемуся в писательских письменных столах (а хранилось-то всего ничего), но и некогда изданному, давно забытому и непереиздававшемуся (вот здесь запасов было немерено), не проявило интерес к этим вариациям на тему козлов, собак и прочих веверлеев.

Рукописи, как известно, не горят, изданные однажды книги – не умирают.

В 1989 году в серии «Забытая книга» вздыбленный в 1925-м Парнас возродился, и все узнали, что за авторы скрывались за инициалами, вынесенными на обложку второго издания. Узнали, что знаменитая душераздирающая история про попа, у которого была собака, а он ее убил – сами знаете за что, прозвучала, например, в изложении Бабеля. А не менее трагическая история про единственного козлика, которого бабушка, оставшись в одиночестве, очень любила, но который по своему козлиному недомыслию отправился погулять в лес, а там на него напали злые голодные волки, после чего бабушке осталось известно что, – была изложена орнаментальным стилем Ремизова. А о любовной трагедии героини после того, как ее покинул коварный веверлей, повествовала Ахматова, та самая, которая когда-то в душевном томленье на правую руку надела перчатку с левой руки.

В этом издании на титульном листе стояли фамилии всех трех авторов, взявших на себя смелость говорить от имени Шекспира, Пастернака и других небожителей: Паперная, Розенберг, Финкель. К сборнику была приложена статья «Как создавался «Парнас дыбом», в которой Паперная и Финкель (Розенберга к тому времени не было в живых) объясняли читателю, почему первое издание вышло анонимно («…мы сочли, что научным сотрудникам университета… не подобает выступать в печати столь легкомысленно, и постеснялись назвать свои имена…»), а второе издание – с инициалами («…скоро нам стало известно, что «Парнас» приписывается разным лицам, никакого отношения к нему не имеющим. Поэтому уже во втором издании мы поставили свои инициалы… чтобы хоть косвенным путем защитить себя, соблюдая при этом чистоту научных званий»).

Идея

В той же статье, ранее напечатанной в журнале «Вопросы литературы» (№ 7, 1966), авторы рассказали и об истории создания этой книги. Они писали: «Мы были тогда… студентами, а потом аспирантами Харьковского университета (в те годы он назывался Академией теоретических знаний, но вскоре был переименован в Институт народного образования).

Молодые и веселые, мы интересовались всем на свете, но родной своей стихией считали литературу, язык, стилистику; хотелось же нам, чтоб наука была веселой, а веселье – научным. И достаточно нам было услышать пародийное четверостишие (кажется, Эмиля Кроткого): «В ночи, под знаком Зодиака,/ Хохочет пулеметная 

Она съела кусок мяса, он ее убил. Давид Рейкарт Младший. Крестьянин с собакой. 1640–1642. Эрмитаж, СПб.

тесьма,/ А у попа была собака,/ И он ее любил весьма», чтобы сразу загореться двумя идеями. Первой – научной: какой бы вид приняло то же произведение, будучи написано в различных жанрах и стилях; и второй – веселой; а чем мы хуже Кроткого?»

Действительно – чем хуже? Смелость города берет, а дерзость – Парнас. Который начинающие ученые и вздернули на дыбы. Но для такого предприятия, кроме дерзости, все же были нужны языковое чутье, литературный вкус и стилизаторский талант. Владение приемами прозы и стихосложения. Собственно говоря, быть чуть больше, чем обычными филологами.

Наши авторы разделились. Паперная выбрала тему убиенного и съеденного кровожадными волками беззащитного козлика. Розенберг взял тему безжалостного попа, который убил свою верную собаку за то, что она лишила его куска мяса. Ну а Финкелю ничего не оставалось делать, как разработать мотив Веверлея – героя первого романа Вальтера Скотта «Веверлей, или Шестьдесят лет назад» (1814), весьма популярного в России. Но поскольку демократичные студенты были противниками тематической монополии, каждый мог зайти в тему соседа.

В первое издание вошли семь убиенных собак, 12 красавчиков-веверлеев  и 18 разных козлов. Для второго объем увеличили за счет собак – их стало 13, и такой объем остался каноническим и для последующих изданий. Четвертое (на титуле ошибочно указано – второе) издание вышло в 1927 году. Несмотря на читательский успех, после 1927-го переизданий не было,  – ни харьковские, ни московские, ни какие-либо другие издательства книгой не интересовались, и она стала библиографической редкостью, радовавшей только невымерших библиофилов.

Книги, как известно, имеют свою судьбу. Если продолжить мысль древнеримского грамматика Теренциана Мавра, – авторы тоже.

Начальница козлов

Вскоре после выхода «Парнаса» Эстер Паперная переехала в Донбасс, где устроилась на работу в редакцию газеты «Всероссийская кочегарка» и там же познакомилась с двумя остроумцами – Олейниковым и Шварцем. Через некоторое время перебралась в Ленинград. Стала сочинять для детей и пришла в Госиздат к Маршаку. «Генерал» детской литературы достоинства «рядового» оценил, произвел в «лейтенанты» и зачислил на довольствие в штат. И здесь опять она пересеклась с давними знакомыми – «кочегарами» Шварцем и Олейниковым, вместе они делали самый лучший на то время детский журнал «Чиж». В свободное от журнала время Шварц писал сказки и рассказы, Олейников – нигде не печатавшиеся стихи, а Паперная сочиняла веселые и остроумные детские книги, переводила с английского, французского и итальянского стихи и прозу.

Когда в 37-м «Чижа» взяли за горло, а затем разгромили Ленинградское отделение Детгиза, она вместе с Заболоцким, Габбе и другими сотрудниками редакции пошла под арест, хотя в журнале работала всего ничего. Следствие было недолгим, приговор – суровым: Карлаг. Она была в близких дружеских отношениях с Всеволодом Вишневским. Вишневский, несмотря на то что был из железных коммунистов («гвозди бы делать из этих людей»), был неплохим человеком. Неизвестно, вступился ли он за Паперную или нет, мне кажется, что хлопотал, но вряд ли чем-то смог помочь.

По делу Ленинградского отделения Детгиза Эстер Паперная оттрубила в лагерях целых 17 лет. Те, кто сидел с ней, вспоминали, что в лагере она была всеобщей любимицей и заключенные старались ей хоть в чем-то облегчить лагерную жизнь. Несмотря ни на что она не сломалась, осталась человеком. Может быть, потому, что все эти годы писала стихи, которые помогали жить и помогли выжить.

Любитель собак

Студент Александр Розенберг сочинял про собак, доцент Розенберг читал курс зарубежной литературы, преимущественно французской. Он был человек-оркестр: его интересовали не только поэзия дю Белле из прославившейся группы «Плеяда», не только драматургия Корнеля, теоретические построения Буало и романы Стендаля, но и ритмика стихов Шевченко, и учение Потебни, и даже сказочный град Китеж.

Ученики вспоминали о своем учителе как о человеке, наделенном актерскими способностями и блестящим чувством юмора. На его лекциях о высмеивавшем всех и вся Мольере, вольнодумце Вольтере или изгнаннике Гюго (протестовал против государственного переворота 1851 года) яблоку негде было упасть.

В 1948-м, когда в стране развернулась борьба с «безродными космополитами» (к которым Розенберг принадлежал по определению), его травило университетское начальство, но вскоре кампания сошла на нет, доцента-литературоведа оставили в покое. Он дожил до преклонных лет и в хрущевские времена заведовал кафедрой зарубежной литературы.

Певец веверлеев

Александр Финкель отдал родному университету большую часть своей жизни. Он был един в трех лица. Финкель-профессор читал лекции студентам, Финкель-лингвист писал книги и статьи по языкознанию, Финкель-переводчик (знал несколько европейских языков) переводил сонеты Шекспира, в 1929 году издал книгу «Теория и практика перевода». А еще написал учебник «Современный русский литературный язык» для вузов, «Учебник русского языка» для школы и даже «Грамматику русского языка» для учебных заведений, в которых обучаются слепые.

И в молодости шуточное сочинение цикла про веверлеев – как бы этот сюжет изложили Гомер или Брюсов, Гай Юлий Цезарь или Демьян Бедный – представляло для него, как и для его соавторов, сочинявших про собак и козлов, прежде всего научный интерес. В уже упоминаемой выше статье к изданию 1989 года он и Паперная писали: «…мы не были и не хотели быть пародистами, мы были стилизаторами, да еще с установкой познавательной. То же, что все это смешно и забавно, – это, так сказать, побочный эффект (так нам по крайней мере тогда казалось). Однако эффект оказался важнее нашей серьезности и для издателей и читателей совершенно ее вытеснил».

Пародия или стилизация

Паперная и Финкель были абсолютно правы, когда подчеркивали, что они себя мыслили стилизаторами и писали не пародии на Карамзина или Сельвинского, Козьму Пруткова или Твардовского, Лорку или О. Генри, а именно стилизации. Как тот или другой обитатель Парнаса написал бы на известные в народе темы. Они не были и не хотели быть пародистами – пародистами их сочли харьковские читатели, которые в различного рода литературных нюансах особо и не разбирались. Главное, что получилось смешно, остроумно и весело в ту совсем невеселую пору – страна только-только приходила в себя после Гражданской войны.

С этой задачей – чтобы получилось весело – все трое авторов справились. Как справились они и с другой задачей, может быть, даже более сложной, чем первая, – а именно сугубо литературной. Они не подвергали пародийному осмеянию какое-то неудачное произведение того или иного автора, не цеплялись за нескладную строку и не обыгрывали какие-то отдельные стилистические погрешности – они воспроизводили индивидуальный стиль автора в целом, манеру строить сюжет, точно улавливали поэтическую тональность и интонацию. И вот эта, извините, дихотомия – изложение истории попа и собаки изысканным стилем Анатоля Франса, рассказ о печальной участи козлика сентиментальным «плачущим» стилем Надсона и эпическое повествование Маяковского о трагедии утопшего Веверлея – и рождала комический эффект или то, что талантливые и остроумные филологи назвали «научным весельем».

Продолжатели и подражатели

У каждого нового явления в литературе есть свои подражатели и ниспровергатели. О ниспровергателях не буду, потому что в случае с «Парнасом дыбом» их попросту не было. А вот подражатели были. Именно те, кто отталкивался от первого «вздыбленного Парнаса». В 1996-м Татьяна Блейхер издала «...И мой Парнас дыбом». Очевидно, у каждого должен быть свой Парнас, пусть и дыбом. Как и «мой Пушкин», «моя Цветаева» и так далее по списку. Этот «Парнас» отличался от «классического» тем, что каждому автору, за которого взялся автор (извините за тавтологию), была предпослана коротенькая заметка, в которой излагалось отношение пародиста к пародируемому автору. В 2006-м появился «Парнас дыбом – 2» Михаила Болдумана, который в отличие от Блейхер использовал именно «классический» принцип первого «Парнаса». Впрочем, об этих сборниках «НГ-EL» уже писала в номере от 09.11.06. Что избавляет меня от дальнейшего рассказа о продолжателях и подражателях. Как и о тех сочинителях, кто в советские времена писал пародии на современников, не соотнося свои сочинения непосредственно с «Парнасом» 1925 года.

P.S. Остается только добавить, что в 1967 году Харьковское областное издательство собиралось переиздать «Парнас дыбом». И авторы, желая идти со временем в ногу, но опять-таки следуя принципу, заложенному в первом издании 1925 года – стилизация, а не пародия, – сочинили целый ряд новых вариаций от имени Новеллы Матвеевой, Окуджавы, Вознесенского. Тех, кто в те годы был на слуху и на пике своей популярности.

Но не сложилось.

Однако через год сатирик Александр Раскин опубликовал некоторые пародии из этой книги и статью «Парнас дыбом, или Научное веселье» (Из истории советской литературной пародии) в журналах «Вопросы литературы» и «Наука и жизнь». И только через 20 лет дополненное издание «Парнаса» вышло в Москве.

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Веверлей ~ Поэзия (Подражания и пародии)

«Парнас дыбом: Про козлов, собак и Веверлеев» - сборник стихотворных пародий, излагающих в хронологической последовательности от лица разных писателей одни и те же простые сюжеты, впервые изданный в 1925 году харьковским издательством «Космос».
Авторы - Эстер Паперная, Александр Розенберг, Александр Финкель. Три детских стишка («У попа была собака…», «Жил был у бабушки серенький козлик», «Пошёл купаться Веверлей…») пересказываются в манере и с пародийным сохранением стиля известных поэтов, от Гомера и Данте до Маяковского и Твардовского. Книга имела оглушительный успех.
Наиболее полное издание «Парнаса…» вышло в свет в 1990 году тиражом 300 000 экземпляров и сразу стало библиографической редкостью.
Новейшие переиздания «Парнаса дыбом» вызвали волну подражаний и продолжений.
Источник: Википедия.

Пошёл купаться Веверлей...

Пошёл купаться Вевеpлей,
Оставив дома Доpотею,
С собою пару пузырей
Берёт он, плавать не умея.

И он нырнул, как только мог,
Нырнул он вместе с головою,
Но голова тяжеле ног,
Она осталась под водою.

Жена, узнав про ту беду,
Удостовериться хотела,
Но ноги милого в пруду
Она, узрев, окаменела.

Прошли века и пруд заглох,
И заросли травой аллеи,
Но всё торчит там пара ног
И остов бедной Доpотеи.

Моя пародия.

Однажды вечером в саду
Одна гуляла по аллее.
Не ожидала, что найду
Я остов бедной Доpотеи.

И отыскала пару ног,
Так опечаливших мой взор.
Ну, кто б подумать только мог,
Что сохранятся до сих пор.

Я помню сказ из древних лет:
Пошел купаться Вевеpлей.
Жена готовила обед,
Не до купанья было ей.

Едва раздевшись, прямо сходу,
В пруд, зарастающий травой,
Ныряет с берега он в воду,
К тому ж еще и с головой.

Несчастный плавать-то не мог,
И под водой осталось тело,
А наверху лишь пара ног.
Жена, узрев, окаменела.

Супругов мне, конечно, жаль,
Но я скажу свою мораль:
Не оставляй жену одну,
Иначе сам пойдешь ко дну.

www.chitalnya.ru

Ваверлей и Доротея - Иван Киселёв — LiveJournal

Галя Константинова
У кого голова тяжелее ног, или Сколько еще жить Веверлею?
источник

С Веверлеем история ясная, но от этого не менее загадочная. С одной стороны, обычная история, «случилось страшное»:

Пошел купаться Веверлей,
оставив дома Доротею.
С собою пару пузырей (повтор)
берет он, плавать не умея.

И он нырнул, как только мог,
нырнул он прямо с головою.
Но голова тяжеле ног,
она осталась под водою.

Жена, узнав про ту беду,
удостовериться хотела.
Но ноги милого в пруду
она, узрев, окаменела.

Прошли века, и пруд заглох,
и поросли травой аллеи;
но все торчит там пара ног
и остов бедной Доротеи.

Это обычный Веверлей — герой старой студенческой песенки. Может быть, у кого-нибудь бабушки-прабабушки, дедушки-прадедушки про него вспоминали. А кто-то и сам в студентах пел. С Доротеей более-менее понятно — это героиня из 19 века, у Гёте есть «Герман и Доротея», у Р. Шумана — одноименная увертюра. Эта героиня была близка сердцу российского человека своей чувствительностью и лиричностью.

А Веверлей — кто таков и откуда взялся? И как объяснить живучесть утопшего? А живет он уже несколько столетий и его до сих пор помнят.

100, 1000, миллион, много,
прошло миллиард червонцев лет.
И все торчат Веверлеевы ноги
и Доротеин скелет.

(А. Финкель. Пародия на Маяковского).

Итак, вопрос первый: откуда растут Веверлеевы ноги? Здесь ответ очевиден.

Веверлей (Баварлей, Уварлей) — герой одноименного романа Вальтера Скотта. «Уэверли, или Шестьдесят лет назад» — первый исторический роман знаменитого писателя.

Опубликован роман был в 1814 году, сюжет его восходит к событиям 1745 года. Роман «Уэверли» был быстро переведен на русский язык и издан в России. И Веверлей, подобно Мальбруку, моментально преобразился и начал победное шествие по России. Собственно, песенка про Веверлея была одной из главных песен российских гимназистов и студенчества. Авторство музыки не установлено.

 — По улицам ходила большая крокодила! — пел Костя, а остальные подтягивали: — Она, она, з…, зелёная была!

Но вот весь репертуар закончен. Спеты и «Бабарлей» и «Edite», и «На Кавказе есть гора…». Гимназисты перебрались в столовую. — А что вы думаете, mes chers amis, на счёт того, чтобы переброситься в картишки?

(цитируется по С. А. Корешков. Записки гимназиста. (Зима 1916−1917). Публикация Н. Корешковой). Речь здесь, между прочим, о гимназистах из сибирского города.

Насчет Большой Зеленой Крокодилы — тоже интересно, но эта песенка — большая отдельная тема, ведь она тоже пережила века. Но вернемся к несчастному Веверлею, которого российское студенчество 19 века плавно передало в 20 век.

Вопрос второй: как мог Веверлей так плотно войти в российское городское сознание, что на протяжении двух веков его никак забыть не могут?

Сначала песенка гимназистов и студентов стала предметом многочисленных пародий. Самые известные опубликованы в книге «Парнас Дыбом» под названием «Про козлов, собак и веверлеев». Авторы — Э. Паперная, А. Розенберг, А. Финкель.

Читать эти пародии — огромное удовольствие. Это настоящее наслаждение. Их можно свободно найти в Интернете, здесь вынуждена дать в больших сокращениях.

«Гомеровский» Веверлей величав и эпичен:

В полдень купаться идет из дворца Веверлей богоравный.
А во дворце он оставил супругу свою Доротею.
В пышном дворце Доротея ткала большую двойную
цвета пурпурного ткань, рассыпая узоры сражений
между Ахейцами в медных бронях и возницами Трои…

…Тучегонитель Зевес сохранил для потомства их вечно.
Много столетий прошло и много ушло поколений,
но до сих пор там стоят над водой Веверлеевы ноги
и в стороне средь песков — Доротеи белеющий остов.

Веверлей «Данте» лиричен и одновременно в нем есть что-то роковое:

В те дни, когда на нас созвездье Пса
глядит враждебно с высоты зенита,
и свод небес, как тяжесть, оперся,

И от лучей не сыщешь ты защиты,
пошел купаться знатный Веверлей,
хламидой бренною едва прикрытый…

Не мог обойти Веверлей на пути «пруду» великую русскую поэзию. «Крыловский» Веверлей — типичный герой баснописца:

В одну из самых жарких пор
затеял Веверлей купаться.
И надобно сознаться,
что Веверлей сей плавал как топор.
В кладовке, в старом хламе роясь,
нашел он плавательный пояс
и, на свою беду,
решил: пойду.

…Супругов мне, конечно, очень жаль,
но в басне сей заключена мораль:
не зная броду,
не суйся в воду.

А следующий Ваверлей социален, как и положено в варианте «некрасовском»:

Жил в деревне Отрадной помещик,
Варсонофий Петров Веверлей.
Ну и был, доложу я Вам, лещик,
вряд ли было в округе лютей…

…Затянуло беднягу в пучину,
над водой только ноги видны.
Кто опишет тоску и кручину
Веверлеевой бедной жены…

Вот философская пародия на Владимира Луговского:

Дает ему с собою Доротея,
Жена его, два пузыря в подмогу,
Два пузыря надежных, тонкостенных
И голубых и выпуклых, как небо,
Снаружи выпуклых, а изнутри — напротив.
Он лег на бережок и, глядя в небо,
Задумался над мировым порядком…
Как много облаков, как мало счастья;
Но, поменяв их, вряд ли стало б лучше…
Но эти мысли тоже не бесплодны,
И в них, конечно, бьется пульс эпохи
И отразилась середина века…
 — Но я расфилософствовался что-то,
Пора и в воду! — И нырнул он в воду,
Забыв о том, что не умеет плавать.
Что тяжелее? Голова иль ноги?
Он не успел как следует обдумать

Вот Веверлей «ахматовский»:

Как забуду? Он вышел бодрый,
с пузырями на правой руке.
И мелькали крутые бедра
на хрустящем желтом песке.

Для того ли долгие годы
в одинокой любви прошли,
чтобы отдал ты темным водам
свой загадочный древний лик?!…

А здесь — Веверлей по Мандельштаму:

Широколистые не сеют тени клены,
лучам пылающим открыт песок аллей.
Полуденным пыланьем утомленный.
купаться поспешил прекрасный Веверлей

А следующий Веверлей — пародия на Андрея Белого:

И Доротеин Веверлей,
и Доротея Веверлея
над бессловесной бездной реют,
как закипевший словолей…

И Веверлей, усталый мистик,
средь тополей, среди аллей,
голубоглазый злой эвристик,
спешит купаться в водолей.

И Доротея в том году
астральное узнала тело.
Но ноги милого в пруду
она узрев, окаменела…

Далее — Веверлей «блоковский»:

Где дамы щеголяют модами,
где всякий лицеист остер,
над скукой дач, над огородами,
над пылью солнечных озер, —

там каждый вечер в час назначенный,
среди тревожащих аллей
со станом, пузырями схваченным,
идет купаться Веверлей…

Вздыхая древними поверьями,
шелками черными шумна,
под шлемом с траурными перьями
идет на пруд его жена…

Впечатляет своей торжественностью следующий Ваверлей, уже «брюсовский»:

И, тело обнажив под сенью пирамиды,
он погрузился в пруд, творя молитву ей.
Но мудрая глава ног царских тяжелей —
осталась голова в объятьях Нереиды.

Той вести гибельной довериться не смея,
спешит на озеро царица Доротея
и, к озеру придя, окаменела вдруг.

С тех пор прошли года тягучей вереницей.
Но до сих пор хранит песок скелет царицы
и над водою тень костей берцовых двух.

Вот Веверлей «Эдуарда Багрицкого», это целая поэма, под названием «Думы о Веверлее»:

Не загинул я от пули
У Попова лога,
Не изжарюсь и в июле —
В дым, в жестянку, в бога.

Пусть я плавать не умею —
Пузыря надую.
Дай пузырь мне, Доротея,
И на пруд пойду я…

Заросли травой дороги,
Только ветер веет.
Но торчат, как прежде, ноги,
Ноги Веверлея.

Обвевает вихрь горячий
Остов Доротеи…

И Веверлей «Демьяна Бедного»:

Вот, братцы, сказочка про Веверлея,
который не жалея
ни рук своих, ни ног
нырнул как только мог
глубоко.

В мгновенье ока
засосан был водой
и там остался с бородой.
Жена его, Доротея,
узнав про эти затеи,
прибежала на пруд
в большой тревоге
и, увидев мужнины ноги,
навеки окаменела тут.

Сказка, говорится, складка,
а вот вам и ее разгадка.
Похохочу я над вами всласть.
Пруд-то он — Советская власть,
а Веверлеи и Доротеи,
все эти богатеи, —
социал-предатели,
соглашатели
и буржуазные лакеи

Есть там и Веверлей Бальмонта, и Пастернака, и Н. Тихонова, и Твардовского. Автор всех легендарных веверлеевых пародий — А. Финкель. А. Финкель (1899−1968, профессор Харьковского университета) — лингвист, известный переводчик (сонеты Шекспира). Но и без этих замечательных пародий Ваверлей жил своей полноценной жизнью в студенческом фольклоре.

Удивителен городской фольклор России. Кого только он не «перелицовывает», в кого только не вдыхает новую жизнь (даже путем утопления). Довольно трудно объяснить абсурдную, с элементами черного юмора, «протяженность во времени» героя этой песни. Образ Веверлея, чья голова тяжелее всех остальных частей тела, так живуч и популярен, потому что (возможно) отражает глубинную самоиронию интеллигенции. Голова полна мыслей, плавать в воде не все умеют, а уж в житейском море потонуть совсем не сложно. И 20 век — пострашнее всякого заболоченного пруда будет. Эта моя версия. Может быть, кто-то предложит и другую.

Как российское сознание умеет переиначивать чужие образы — это песня. Во всех смыслах этого слова. Песня про Веверлея в исконном варианте входила в обязательный песенный набор студенчества вплоть до конца 20 века (песни МИФИ из архива Владимира Тышкевича).

ivan-kiselev.livejournal.com


Смотрите также