Каждый мечтает о собаке сюжет


Краткое содержание Железников Каждый мечтает о собаке за 2 минуты пересказ сюжета

Как-то утром Юра едва не опоздал в школу. Мама вчера где-то допоздна задержалась, но на все вопросы сына молчала.

В классе Юра увидел двух новеньких. Это были Иван и Тошка, дети летчика Кулакова. После уроков вожатый делил класс на звенья, и Юра попал в одно звено с новыми одноклассниками. А потом он подружился с Иваном и ходил к ним в гости.

Однажды вечером Юра возвращался домой после таких посиделок и увидел маму с незнакомцем. Мальчик обо всем догадался и обиделся на мать за то, что та предавала память отца, умершего три года назад.

Вечером того же дня дед принес новый дорогой телевизор и запретил внуку приглашать друзей в гости, чтобы те случайно ничего не сломали.

Юра по-прежнему дружил с Иваном на зависть одноклассников, а мать все также пропадала вечерами и беседу с сыном боялась завести. Не мог говорить на эту тему и мальчик.

Однажды объявили, что примут в комсомол первым то звено, которые выйдет на первое место по учебе. В тот день был урок по истории. Занятие было посвящено Суворову, и учитель поочередно спрашивал у ребят факты из жизни полководца. Все рассказывали вещи, выставлявшие Суворова с положительной стороны, а Юра поведал, как полководец сопровождал на казнь Пугачева. В итоге мальчику поставили двойку и он подвел звено. Это послужило причиной ссоры с Иваном.

В школе теперь каждый хотел зацепить Юру – ведь теперь он не был другом сына известного летчика. Тому пришлось соврать, что помирился с Иваном, благо тот был болен. Потом правда выплыла, и Юра стал изгоем.

Ночью сон не шел, и мальчик услышал, как дед рассказывает про клад в стене дома, предназначенного под снос. Он решил поделиться новостью с Иваном в надежде на возвращение дружбы.

И Иван смилостивился, правда, рассказав про все ребятам. Всем классом решили пойти в нужную квартиру за кладом. А потом выяснилось, что разговор о кладе Юре приснился.

Во дворе дома «с кладом» Юра познакомился с девочкой, и та пожаловалась на соседа, недовольного ее щенком. Мальчик решил заступиться, но сосед выставил его вон.

А Юра внезапно понял и простил свою мать. У него внутри зародилось то, что не позволит больше давать в обиду слабых. Теперь он мог признать себя неправым перед матерью и ребятами.

Ведь «человека украшает не только сила и победа, но и признание собственного поражения».

Можете использовать этот текст для читательского дневника

Железников. Все произведения

Каждый мечтает о собаке. Картинка к рассказу

Сейчас читают

  • Краткое содержание Чехов Студент

    Рассказ повествует об одном эпизоде из жизни молодого дьяконовского сына Ивана Великопольского. Однажды, в тихий день ранней весны, юноша возвращался из духовной академии.

  • Краткое содержание Беляев Остров погибших кораблей

    На борту большого лайнера, держащего путь в Нью-Йорк, оказывается полицейский Джим Симпкинс, который перевозит подозреваемого в убийстве человека по имени Реджинальд Гатлинг

  • Краткое содержание Дойл Пёстрая лента

    В дом к известному сыщику приходит юная леди. Это Элен Стоун, она очень напугана и обеспокоена, просит Шерлока Холмса помочь и рассказывает странную историю. Девушка проживет вместе со своим отчимом

  • Краткое содержание Девочка на шаре Драгунский

    Главный персонаж – Дениска, мальчик 8 лет. Дениска рассказывает, как они всем классом ходили в цирк. Нет человека, которому не нравились бы цирковые представления, и Дениска – не исключение.

  • Краткое содержание Носов Затейники

    Мы всегда подвижны, обожаем фантазировать и весело играть. Прочитав интересную и поучительную сказку о весёлых поросятах, мы затеяли интересную игру. Сначала мы пели песни, как беззаботные поросята из книги, повторяя их слова.

2minutki.ru

Каждый мечтает о собаке - краткое содержание рассказа Железникова

Однажды произошла такая ситуация. Мальчик по имени Юра чуть не опоздал на уроки. Вчера мама сильно задержалась, парень так и не понял где. Он расспрашивал ее, но так и не получил ответа.

Юрий пришел в школу. Оказывается, в его класс перевели двух новеньких. Отцом ребят был настоящий летчик по фамилии Кулаков. Ребят звали Иваном и Тошкой. Уроки закончились. Вожатый поделил класс на звенья. Юра оказался с новичками. Он быстро с ними подружился и Ваней, стал ходить к братьям в гости.

Одним вечером парень узнал то, что сильно его огорчило. Юра задержался у друзей и шел домой. Во дворе мальчик увидел мать с каким-то мужчиной. Парень сразу все понял. Он был очень разочарован в своей матери. Отец Юрия умер три года назад, такое поведение мамы мальчик трактовал как предательство.

Вечером дед принес домой новый телевизор и сразу же сказал, чтобы внук не звал к себе друзей. Уж очень он боялся, как бы ничего не сломали.

Юра хорошо общался с Ваней. Ему завидовали все одноклассники. Мама по-прежнему где-то задерживалась. Она не знала, как сообщить сыну о своих отношениях. Парень тоже не мог поднимать эту тему.

В школе сделали объявление. В комсомол могло попасть то звено, которое займет первое место по учебным дисциплинам. В этот день был урок истории. Тема урока была посвящена известному полководцу по фамилии Суворов. Учитель спрашивал факты из жизни известной личности. Все говорили о нем только хорошее. Юра же рассказал о казни Пугачева и какое участие принимал там полководец. Из-за этого факта парню поставили два. Звено проиграло. Друзья поссорились. Иван был зол на друга.

Теперь в школе каждый пытался обидеть Юру. Потому как дружба с сыном летчика прекратилась. После этого Юра пошел на вранье, он сказал остальным, что они померились. Ваня болел и его не было в школе. Позже правда стала всем известна. Юрий стал изгоем.

Ночью парень не мог уснуть. Неожиданно он услышал рассказ деда. Тот поведал о кладе в доме, который собирались сносить. Тот поведал о кладе в доме, который собирались сносить. Юрий хотел возродить дружбу с Иваном и сообщил ему об этой новости.

Ваня решил простить друга, но рассказал о тайне друзьям. Весь класс отправился на поиски клада. Позже оказалось, что эта тайна просто приснилась Юре.

Во дворе того дома Юрий познакомился с одной девочкой. Она поведала Юре о соседе, который возмущен щенком девочки. Парень решил вступиться за девочку, но его попросту выставили.

В этот момент Юра осознал всю глубину волнующих его вопросов. После этого он принял решение простить маму. Он понял, что нельзя давать в обиду тех, кто слабее. Он признал свои ошибки перед мамой и классом.

Читательский дневник.

Другие произведения автора:

Каждый мечтает о собаке. Читательский дневник

sochinite.ru

Читать книгу Каждый мечтает о собаке

1

В тот день, когда началась вся эта путаница, эта история, из-за которой я так прославился в школе, я вышел из дому позже обычного.

Все утро я «танцевал» вокруг матери, ждал, когда она — без моих вопросов скажет, где вчера пропадала допоздна, но она почему-то молчала. Раньше если она где-нибудь задерживалась, то всегда, еще стоя на пороге в пальто, начинала докладывать, почему задержалась. А вчера она промолчала и сегодня продолжала играть в молчанку.

Я выскочил из дому и понесся галопом по Арбату. Хорошо еще, что в это время на улице нет дневной толчеи и можно бежать без особых помех. И никому ты не попадешь под ноги, и никто не толкает тебя в спину, и машин мало. И даже в воздухе еще не пахнет бензином.

Наша школа находится в переулке. А сам я живу на всемирно известном московском Арбате, рядом с домом, на котором висит серая мраморная доска с указанием, что здесь в 1831 году жил Александр Сергеевич Пушкин.

Раньше я пробегал мимо этого дома в день по сто пятьдесят раз и не замечал этой знаменитой надписи. Жил целых тринадцать лет и не замечал. А тут, в конце прошлого года, к нам пришел новый учитель по литературе и спросил меня как-то, где я живу. Я ответил. А он говорит: «Знаю, это рядом с домом Пушкина». Я как дурачок переспросил: «Какого Пушкина?» Вроде бы у нас с ним общих знакомых с такой фамилией нет. «Александра Сергеевича, — говорит он. — Того самого, главного… Ты, когда сегодня пойдешь домой, сделай одолжение, подыми голову и прочитай на доме пятьдесят три надпись на мемориальной доске».

Я потом около этой доски час простоял, глазам своим не верил. И представьте, эту доску повесили еще до моего рождения. Полное отсутствие наблюдательности.

А учитель такой симпатичный оказался, Федор Федорович, мы его зовем сокращенно Эфэф, и фамилий у него смешная: Долгоносик… Сам литератор, а фамилия зоологическая. То есть сначала он мне совсем не показался, потому что у него на каждый случай жизни припасена цитата из классической литературы, и мне это не понравилось. Что, у него своих слов нет, что ли! Но потом я разобрался, и это мне даже стало нравиться. Он как скажет какую-нибудь цитату, так и поставит точку. Коротко, и объяснять ничего не надо. И еще: когда он говорил эти цитаты, то волновался, а не просто шпарил наизусть. В общем, настоящий комик.

Сейчас все скажут, что про учителей нельзя так говорить, что они люди серьезные, а не комики. Но я говорю не в том смысле, что он смешной, какой-нибудь там хохотун вроде циркового клоуна. Наоборот, он редко смеется, хотя еще довольно молодой и не усталый, а комик в том смысле, что он какой-то необычный человек. А для меня все необычные — комики. И слова он особенные знает, и умеет слушать других, и не лезет в душу, если тебе этого не хочется. И глаза у него пристальные — разговаривая, он никогда не смотрит в сторону.

Ну, в общем, мы здорово с ним подружились, и я к нему часто забегал, в его «одиночку». Так он называет свою однокомнатную квартирку.

И в этой истории он мне здорово помог, как настоящий друг, а то после скандала с кладом меня прямо поедом ели. Проходу не давали. А он меня поддержал. Как-то толково объяснил, чего надо стесняться в жизни, а чего — нет. И я ему поверил, и это меня, можно сказать, спасло.

Собственно, все началось из-за клада.

Нет, все началось из-за Ивана Кулакова.

Нет, все началось, пожалуй, из-за матери.

А может быть, все началось из-за того, что я люблю воображать, придумывать то, чего никак не должно быть.

2

Я бежал до самой школы и прибежал, как всегда, ровно за пять минут до звонка.

Влетел в класс и вдруг увидел: на первой парте в моем ряду сидят сразу двое новеньких: он и она. Парень и девочка.

Парень обыкновенный, а девчонка рыжая-рыжая. Волосы у нее перепутаны. Не голова, а куст смородины. Сидят и мило беседуют.

Не знаю, как кто, а я люблю, когда появляются новенькие, потому что они пришли неизвестно откуда и это интересно.

Иду прямо к своему месту, а глаза влево, влево, влево — на новичков. У меня даже от этого голова закружилась. И тут ко мне сразу подскочила Левка Попова. Я насторожился: от нее ничего хорошего не жди.

— Здравствуйте, — пропела она сладким голоском. — С чем пожаловали? — А говорит нарочно громко-громко. Совершенно ясно, что играет на новичков.

«С чем пожаловали?» — какой милый вопросик, просто оригиналка… Мы-то известно с чем пожаловали: с портфелем, в котором сложены учебники и тетради. А вы-то чего так орете? И тут я вспомнил, что в этом самом портфеле, с которым я только что пожаловал, лежит тетрадка по алгебре с нерешенной задачкой…

Достал тетрадь, чтобы решить эту задачу. А Ленка не уходит, вертится и крутится возле меня.

— Хочешь, я тебе дам списать задачку? — заорала она снова на весь класс.

Рыжая оглянулась.

— Хочу, — ответил я.

Ленка бросилась к своей парте, достала тетрадь и услужливо протянула мне. Это было совершенно на нее не похоже. И тут я увидел, что она отрезала косы. Гром и молния! Еще вчера была с косами, а сегодня короткие волосы.

— Ты что это? — спросил я.

Просто так спросил, из вежливости.

— Ничего. — Притворяется, что ничего особенного не случилось, любит она из себя строить актрису.

— А где косы?

— В век атома и нейлона, — сказала Ленка, и опять громко-громко, чтобы эти новенькие обратили на нее внимание, — косы только мешают.

Конечно, мне было наплевать на ее косы. Девчонка с косами, девчонка без кос, не все ли равно, но просто неожиданно все это. Знаешь человека сто лет, как я Ленку, и вдруг он является в совершенно новом виде. Тоненькая, длинная шея, маленькие уши торчком.

— Ты их совсем остригла?

— Нет, на время, — ответила она. — Завтра приду с косами. — И засмеялась, что подловила меня.

Я видел, как эта новая улыбнулась и сказала что-то своему соседу. Видно, ей понравилась острота этой актрисули.

Все они одного поля ягоды. Рыжая оглянулась второй раз, и я на нее так посмотрел, что, думаю, у нее надолго отпала охота оглядываться. Если захочу, я умею посмотреть — заерзаешь. Хоть она и новенькая, а пускай знает свое место. А ты, Леночка, у меня еще попляшешь, мало я тебя таскал за косы, теперь потаскаю за короткие волосы.

Хотел тут же вернуть ей тетрадь с задачкой. Решил подойти, бросить тетрадь и заорать на весь класс: «Оказывается, я сделал задачку сам… — И добавить: — А без кос, между прочим, ты просто селедка…»

Я уже встал, чтобы осуществить свой план, но потом передумал. Неохота было связываться.

Тут последняя минута проскочила, точно одна секунда, и зазвенел звонок. Вошел Эфэф.

Он всегда входит стремительно, точно боится опоздать. Оглядит класс и скажет: «Не будем терять даром времени». Но сегодня у нас урок классного руководства. На этом уроке Эфэф разрешает говорить что хочешь. Можно даже шутить и нести всякую чепуховину, можно задавать любые вопросы.

Сразу за Эфэф в класс влетел Рябов. Его все зовут Курочка Ряба. Он хоть и мой сосед по парте — Эфэф почему-то посадил нас вместе, — но люди мы разные.

— Почему ты опять опоздал? — спросил Эфэф.

— Понимаете, Федор Федорович, — сказал Рябов, — задумался и проехал одну лишнюю остановку.

Он начал притворяться, что говорит чистую правду, а на самом деле врал и кривлялся.

— Что это ты, Рябов, стал привирать, — сказал Эфэф. — Раньше я за тобой этого не замечал.

Он сделал ударение на слове «этого». Значит, кое-что другое, что ему не очень нравилось, он за ним замечал. Видно, он намекал на то, что Рябов — зубрила и остряк-подпевала. Конечно, это никому не может понравиться.

Эфэф склонился к своей старой солдатской полевой сумке, которая ему досталась в наследство от отца, и все примолкли и вытянули шеи.

И я вытянул шею: раз Эфэф полез в сумку, значит, будет дело. У него там такие вещички лежат — закачаешься. Он, например, однажды на уроке русского языка, когда всем до чертиков надоели разговоры об однородных членах предложения, вытащил из сумки какую-то тоненькую потрепанную книжонку и без всяких слов предупреждения стал ее читать.

Я до сих пор помню, как Эфэф ее читал, без выражения, тихо, однообразно, точно не читал, а рассказывал то, что видел сам. А потом, когда закончил, сказал: «Солдата, который написал эту книжку, уже нет в живых. — И в сердцах, с обидой добавил: — Рановато он умер».

Книжка пошла по рядам, и каждый ее рассматривал, а когда она дошла до меня, я открыл ее и прочел: «Эм. Казакевич. Звезда». А ниже от руки было написано: «Товарищу по землянке». И стояла подпись автора. Это отец Эфэф был товарищем по землянке. Да, настоящая это была книжка, вся правда про то, как воевали, и про то, как погибали. Может быть, кто-нибудь ее не читал, так советую прочитать.

Наконец Эфэф перестал копаться в своей исторической сумке и, к общему разочарованию, вытащил оттуда обыкновенную ученическую тетрадку в двенадцать листков.

— Вот тебе тетрадь, Рябов, — сказал он. — Будешь в нее записывать, сколько раз соврал.

Это точно, он не любил вралей. Он и другим уже давал такие тетради, но никогда потом про них не спрашивал. Дал тетрадь, и все, а дальше поступай как хочешь.

— Неплохо выпутался, — сказал Рябов, когда опустился за парту рядом со мной. — Думал, старик меня не впустит.

Я ничего ему не ответил, потому что Эфэф подошел к новеньким и поздоровался.

Новенькие встали.

— Как вас величают? — спросил Эфэф.

— Кулаковы, — сказала рыжая. — Его Иван, а меня Тоша. — Она говорила медленно и совсем не волновалась. — Мы брат и сестра.

Ох и длинный оказался этот Иван Кулаков! На голову выше своей сестры.

— Ну что ж, садитесь, Кулаковы, брат и сестра, надеюсь, мы будем с вами дружить… Брат и сестра, брат и сестра… — У него была привычка повторять то, что ему только что сказали, по нескольку раз.

Я же говорю — комик, он повторяет одни и те же слова, а сам в это время думает, вероятно, про новеньких, и они уже навсегда занимают какое-то место в его голове. Он теперь об этих Кулаковых будет думать, может быть, до самого вечера, хотя еще ничего про них не знает. Он всегда так. Он мне как-то сознался, что любит думать больше про незнакомых, чем про знакомых. Про знакомых все знаешь, а про незнакомых можешь придумать то, что тебе хочется.

Я теперь тоже часто, как он, думал про незнакомых. Раньше я всегда думал про деда, да про мать, да про свой класс, и все». А теперь я увижу какого-нибудь случайного паренька на улице, какого-нибудь симпатичного великана, вроде этого новенького, Ивана Кулакова, и целый день про него думаю и представляю, что он стал моим лучшим другом и мне все-все завидуют.

Я задумался про все это и представил себя уже лучшим другом новенького, даже не заметил, как вытащил из кармана детскую игрушку — маленькую деревянную лошадку. Вчера я случайно нашел ее в письменном столе, когда, поджидая мать, рылся в старых вещах. Люблю я рыться в старых вещах и вспоминать всякие забытые случаи из своей жизни, которые уже никогда не повторятся.

Ей было лет восемь, этой лошадке. Мне ее вырезал отец, после того как мы впервые побывали в цирке. Я до этого ни разу не видел живой лошади, ну вот он мне ее и вырезал, чтобы я мог с ней играть в цирк и вспоминать, как мы вместе туда ходили.

А тут Рябов нагнулся и выхватил у меня игрушку.

— Отдай, — тихо сказал я.

— Не отдам, — ответил Рябов. В это время к нам подошел Эфэф, и он добавил: — Сиди и слушай Федора Федоровича.

Ах, какой он был дисциплинированный! Схватил чужую вещь и еще выставлялся.

— В чем дело? — спросил Эфэф.

— Вот, — сказал Рябов и протянул мою игрушку.

Все тут же уставились на нас: очень им было интересно посмотреть, что такое держит Эфэф в руках.

— Маленький, маленький, маленький мальчик, — сострил Рябов. — Ему в классе скучно, и он принес с собой игрушку.

Все засмеялись. И новенькие тоже повернулись в мою сторону, только они не засмеялись. На всякий случай держали нейтралитет. А все остальные смеялись. В нашем классе умеют посмеяться, даже когда не надо.

Эфэф молча отдал мне лошадку.

Он тоже не смеялся. Он не любил, когда перед ним выслуживаются, — у некоторых учителей это проходит, но не у Эфэф.

Но тут вскочила Зинка Сулоева и сказала:

— Федор Федорович, а Лена остригла косы.

И все сразу переключились на Ленку и забыли про меня. Наконец-то она добилась своего, все-все смотрели на нее. А главное — эти Кулаковы!

— В век атома и нейлона романтические косы ни к чему, — вставил я. — Вообще голову надо развивать, а не завивать.

Я заметил, что Эфэф чуть подобрал губы, он всегда так делает, когда чем-нибудь недоволен. Потом он посмотрел на Ленку, потом перевел глаза на меня. Какие-то у него были странные глаза: они не видели меня, хотя смотрели на меня в упор.

Он сказал громко и так медленно:

Не властны мы в самих себе

И в молодые наши леты

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Странные стихи. Как это «не властны мы в самих себе…»?

На перемене ко мне подскочила Зинка и своим таинственным телепатическим голосом прошептала:

— Дай твою руку, и я догадаюсь, о чем ты сейчас думаешь, — и схватила меня за руку.

А я, точно по какому-то гипнотическому приказу, подумал об этой рыжей, об этой новенькой. А Зинка страшный человек. На вид обыкновенная толстуха, но иногда на нее находит, и она угадывает чужие мысли. Или мы в классе спрячем какой-нибудь предмет, а она находит его.

Пришлось довольно грубо вырвать у нее руку. Мне эти таинственные штучки были сейчас ни к чему.

— А я догадалась и так! — закричала Зинка.

— Ну чего ты кричишь? — сказал я тихо. — Подумаешь. — И добавил многозначительно: — Неизвестно еще, что и как…

— А мне известно, а мне известно!… — закричала снова Зинка уже совсем не телепатическим голосом, захохотала и выскочила из класса.

3

После уроков прибежал наш вожатый, десятиклассник Борис Капустин. Он возится с нами пятый год, еще со второго класса, и без конца таскает нас по каким-то биологическим музеям и промышленным выставкам, а один раз водил в институт. Там делали операцию собаке не хирургическим ножом, а лучом лазера. И потом целый час продержал нас на морозе, доказывая, что это была совершенно особенная операция. Луч лазера, рассекая кровеносные сосуды, закупоривает их, получается операция без крови. А когда его кто-то перебил, он огляделся и сказал, что наша компания ему надоела до макушки и что он мечтает поскорее кончить школу, чтобы избавиться от нас.

Он и правда собирался за один год два класса проскочить — не разрешили. Он в министерство гонял, там тоже оказались консерваторы. И Эфэф за него хлопотал, ничего не помогло. Ему сказали, что «закон есть закон», и точка. А то все начнут прыгать через класс, и в школах еще больше будет путаницы.

Смешно, как будто все люди одинаковые: ведь одни могут прыгать в год через два класса, а другие — за два года одного класса не могут одолеть, и им учителя с тоской тройки выставляют. Это же ни для кого не секрет.

Ну, в общем, влетел Капустин в класс, прогремел своими железными коробками, которыми он вечно набивает карманы. Он в них таскает всякую живность. И заорал:

— Братцы, выберем звеньевых. Только в современном темпе. Как говорят американцы «стресс» и «тенш», что значит «давление» и «напряжение».

Сначала образовали четыре звена. И я попал в четвертое. А потом Борис сказал:

— Всем, кто не попал в первые четыре звена, встать.

Встали: Рябов, Ленка, Зинка-телепатка и двое новеньких.

Неплохая компания подобралась…

Этот Иван Кулаков посмотрел на меня и улыбнулся. Не кому-нибудь улыбнулся, не остряку Рябову и даже не расстриге Ленке, а мне. И я ему, конечно, улыбнулся и встал, как будто я еще не попал ни в какое звено.

— А ты чего встал? — спросил Борис.

Я промолчал. Не скажешь ведь, что, по-моему, Кулаков хороший парень и я хочу быть с ним в одном звене. Борис внимательно оглядел всех стоящих, понимающе хмыкнул — каждому человеку приятно догадаться — и сказал:

— А звеньевых выберете сами. — Он уже вскочил, чтобы уйти, он уже был на ходу, но что-то грохнуло у него в кармане, и он тут же вытащил здоровую железную коробку из-под монпансье.

Мы окружили его.

Он осторожно открыл коробку: там в горстке земли возился какой-то червяк. Довольно противно так извивался.

Ленка испуганно взвизгнула, а новенькая, эта рыжая, видно бойкая на язычок, сказала:

— Обыкновенный дождевой червяк.

— Не червяк, а лумбрикус террестрис. Интереснейшее существо: создатель чернозема.

Ну и тип этот Капустин: «Интереснейшее существо»!

— Мой папа на таких лумбрикусов рыбу ловит, — сказала новенькая и засмеялась. А смех у нее такой ехидный, и глаза тоже издевательски смеялись.

Другая бы на ее месте ни слова не произнесла, а эта даже на Бориса замахнулась. А Борис, тоже размазня, вместо того чтобы сказать ей какое-нибудь «ласковое» слово и мигом осадить — таких надо сразу осаживать, — смутился и торопливо ушел.

А она посмотрела на меня, и я на всякий с

www.bookol.ru

Читать Каждый мечтает о собаке - Железников Владимир Карпович - Страница 1

Владимир Карпович Железников

Каждый мечтает о собаке

Повесть

1

В тот день, когда началась вся эта путаница, эта история, из-за которой я так прославился в школе, я вышел из дому позже обычного.

Все утро я «танцевал» вокруг матери, ждал, когда она — без моих вопросов скажет, где вчера пропадала допоздна, но она почему-то молчала. Раньше если она где-нибудь задерживалась, то всегда, еще стоя на пороге в пальто, начинала докладывать, почему задержалась. А вчера она промолчала и сегодня продолжала играть в молчанку.

Я выскочил из дому и понесся галопом по Арбату. Хорошо еще, что в это время на улице нет дневной толчеи и можно бежать без особых помех. И никому ты не попадешь под ноги, и никто не толкает тебя в спину, и машин мало. И даже в воздухе еще не пахнет бензином.

Наша школа находится в переулке. А сам я живу на всемирно известном московском Арбате, рядом с домом, на котором висит серая мраморная доска с указанием, что здесь в 1831 году жил Александр Сергеевич Пушкин.

Раньше я пробегал мимо этого дома в день по сто пятьдесят раз и не замечал этой знаменитой надписи. Жил целых тринадцать лет и не замечал. А тут, в конце прошлого года, к нам пришел новый учитель по литературе и спросил меня как-то, где я живу. Я ответил. А он говорит: «Знаю, это рядом с домом Пушкина». Я как дурачок переспросил: «Какого Пушкина?» Вроде бы у нас с ним общих знакомых с такой фамилией нет. «Александра Сергеевича, — говорит он. — Того самого, главного… Ты, когда сегодня пойдешь домой, сделай одолжение, подыми голову и прочитай на доме пятьдесят три надпись на мемориальной доске».

Я потом около этой доски час простоял, глазам своим не верил. И представьте, эту доску повесили еще до моего рождения. Полное отсутствие наблюдательности.

А учитель такой симпатичный оказался, Федор Федорович, мы его зовем сокращенно Эфэф, и фамилий у него смешная: Долгоносик… Сам литератор, а фамилия зоологическая. То есть сначала он мне совсем не показался, потому что у него на каждый случай жизни припасена цитата из классической литературы, и мне это не понравилось. Что, у него своих слов нет, что ли! Но потом я разобрался, и это мне даже стало нравиться. Он как скажет какую-нибудь цитату, так и поставит точку. Коротко, и объяснять ничего не надо. И еще: когда он говорил эти цитаты, то волновался, а не просто шпарил наизусть. В общем, настоящий комик.

Сейчас все скажут, что про учителей нельзя так говорить, что они люди серьезные, а не комики. Но я говорю не в том смысле, что он смешной, какой-нибудь там хохотун вроде циркового клоуна. Наоборот, он редко смеется, хотя еще довольно молодой и не усталый, а комик в том смысле, что он какой-то необычный человек. А для меня все необычные — комики. И слова он особенные знает, и умеет слушать других, и не лезет в душу, если тебе этого не хочется. И глаза у него пристальные — разговаривая, он никогда не смотрит в сторону.

Ну, в общем, мы здорово с ним подружились, и я к нему часто забегал, в его «одиночку». Так он называет свою однокомнатную квартирку.

И в этой истории он мне здорово помог, как настоящий друг, а то после скандала с кладом меня прямо поедом ели. Проходу не давали. А он меня поддержал. Как-то толково объяснил, чего надо стесняться в жизни, а чего — нет. И я ему поверил, и это меня, можно сказать, спасло.

Собственно, все началось из-за клада.

Нет, все началось из-за Ивана Кулакова.

Нет, все началось, пожалуй, из-за матери.

А может быть, все началось из-за того, что я люблю воображать, придумывать то, чего никак не должно быть.

2

Я бежал до самой школы и прибежал, как всегда, ровно за пять минут до звонка.

Влетел в класс и вдруг увидел: на первой парте в моем ряду сидят сразу двое новеньких: он и она. Парень и девочка.

Парень обыкновенный, а девчонка рыжая-рыжая. Волосы у нее перепутаны. Не голова, а куст смородины. Сидят и мило беседуют.

Не знаю, как кто, а я люблю, когда появляются новенькие, потому что они пришли неизвестно откуда и это интересно.

Иду прямо к своему месту, а глаза влево, влево, влево — на новичков. У меня даже от этого голова закружилась. И тут ко мне сразу подскочила Левка Попова. Я насторожился: от нее ничего хорошего не жди.

— Здравствуйте, — пропела она сладким голоском. — С чем пожаловали? — А говорит нарочно громко-громко. Совершенно ясно, что играет на новичков.

«С чем пожаловали?» — какой милый вопросик, просто оригиналка… Мы-то известно с чем пожаловали: с портфелем, в котором сложены учебники и тетради. А вы-то чего так орете? И тут я вспомнил, что в этом самом портфеле, с которым я только что пожаловал, лежит тетрадка по алгебре с нерешенной задачкой…

Достал тетрадь, чтобы решить эту задачу. А Ленка не уходит, вертится и крутится возле меня.

— Хочешь, я тебе дам списать задачку? — заорала она снова на весь класс.

Рыжая оглянулась.

— Хочу, — ответил я.

Ленка бросилась к своей парте, достала тетрадь и услужливо протянула мне. Это было совершенно на нее не похоже. И тут я увидел, что она отрезала косы. Гром и молния! Еще вчера была с косами, а сегодня короткие волосы.

— Ты что это? — спросил я.

Просто так спросил, из вежливости.

— Ничего. — Притворяется, что ничего особенного не случилось, любит она из себя строить актрису.

— А где косы?

— В век атома и нейлона, — сказала Ленка, и опять громко-громко, чтобы эти новенькие обратили на нее внимание, — косы только мешают.

Конечно, мне было наплевать на ее косы. Девчонка с косами, девчонка без кос, не все ли равно, но просто неожиданно все это. Знаешь человека сто лет, как я Ленку, и вдруг он является в совершенно новом виде. Тоненькая, длинная шея, маленькие уши торчком.

— Ты их совсем остригла?

— Нет, на время, — ответила она. — Завтра приду с косами. — И засмеялась, что подловила меня.

Я видел, как эта новая улыбнулась и сказала что-то своему соседу. Видно, ей понравилась острота этой актрисули.

Все они одного поля ягоды. Рыжая оглянулась второй раз, и я на нее так посмотрел, что, думаю, у нее надолго отпала охота оглядываться. Если захочу, я умею посмотреть — заерзаешь. Хоть она и новенькая, а пускай знает свое место. А ты, Леночка, у меня еще попляшешь, мало я тебя таскал за косы, теперь потаскаю за короткие волосы.

Хотел тут же вернуть ей тетрадь с задачкой. Решил подойти, бросить тетрадь и заорать на весь класс: «Оказывается, я сделал задачку сам… — И добавить: — А без кос, между прочим, ты просто селедка…»

Я уже встал, чтобы осуществить свой план, но потом передумал. Неохота было связываться.

Тут последняя минута проскочила, точно одна секунда, и зазвенел звонок. Вошел Эфэф.

Он всегда входит стремительно, точно боится опоздать. Оглядит класс и скажет: «Не будем терять даром времени». Но сегодня у нас урок классного руководства. На этом уроке Эфэф разрешает говорить что хочешь. Можно даже шутить и нести всякую чепуховину, можно задавать любые вопросы.

Сразу за Эфэф в класс влетел Рябов. Его все зовут Курочка Ряба. Он хоть и мой сосед по парте — Эфэф почему-то посадил нас вместе, — но люди мы разные.

— Почему ты опять опоздал? — спросил Эфэф.

— Понимаете, Федор Федорович, — сказал Рябов, — задумался и проехал одну лишнюю остановку.

Он начал притворяться, что говорит чистую правду, а на самом деле врал и кривлялся.

— Что это ты, Рябов, стал привирать, — сказал Эфэф. — Раньше я за тобой этого не замечал.

Он сделал ударение на слове «этого». Значит, кое-что другое, что ему не очень нравилось, он за ним замечал. Видно, он намекал на то, что Рябов — зубрила и остряк-подпевала. Конечно, это никому не может понравиться.

Эфэф склонился к своей старой солдатской полевой сумке, которая ему досталась в наследство от отца, и все примолкли и вытянули шеи.

online-knigi.com

Краткое содержание повести Железникова «Каждый мечтает о собаке»

Большая часть повести написана от лица главного героя, семиклассника Юры, но в некоторых главах повествование ведется от третьего лица.

Тринадцатилетний Юра Палеолог жил Арбате, рядом с домом Пушкина. Он не замечал, что живет рядом с домом великого поэта, пока ему не сказал об этом новый учитель литературы Федор Федорович по прозвищу Эфэф.

Этот учитель оказался очень необычным — «и слова он особенные знает, и умеет слушать других, и не лезет в душу, если тебе этого не хочется», и при разговоре смотрит в глаза, а не в сторону. Юра подружился с Эфэфом и часто забегал к нему в «одиночку» — однокомнатную квартиру. И в истории, которая приключилась с Юрой, он помог, как настоящий друг.

Может быть, все началось из-за того, что я люблю воображать, придумывать то, чего никак не должно быть.

В тот день Юра, прозванный в школе Сократиком, вышел из дома позже обычного. Все утро он пытался узнать у мамы, где она пропадала накануне вечером, но та отмалчивалась, хотя обычно рассказывала все прямо с порога.

В школе Юру ждала новость: в его седьмом классе появилось двое новеньких, брат и сестра Кулаковы, дети знаменитого летчика-испытателя. После уроков в класс забежал вожатый, десятиклассник Борис Капустин, и разбил учеников на звенья. Юра попал в одно звено с новенькими Иваном и рыжеволосой Тошкой, заучкой и остряком-подпевалой Рябовым, Зинкой, которая считала себя телепаткой, и кокетливой Ленкой. Звеньевым выбрали высоченного и мужественного Ивана.

Для начала Иван предложил ребятам рассказать о своих родителях. Все начали рассказывать о своих отцах, но Юре нечего было сказать. Его отец умер три года назад, а мать работала машинисткой. Рябов попытался съехидничать, но Иван заступился за Юру и с этого момента стал его лучшим другом.

Однажды Юра засиделся у Кулаковых и возвращался домой позже обычного. По дороге он заметил свою маму, прогуливающуюся с незнакомым мужчиной.

Юра понял, почему мама задерживается после работы и ничего ему не рассказывает. Перед смертью папа просил его беречь мать, но как это сделать, если та молчит. Дома мама рассказала, что перепечатывает диссертацию молодого ученого. Очевидно, именно с ним она прогуливалась по Арбату. Юра не сказал, что видел их вместе, и мама тоже промолчала.

В этот же вечер дед Юры купил телевизор и запретил внуку приводить в дом друзей — еще сломают. Дед у мальчика был «жадный, несправедливый».

Хуже всего, когда человек только для себя.

Мама подлаживалась под деда, старалась ему угодить, потому что он изредка помогал им деньгами. Юра считал, что ему давно пора с ним поговорить, но не решался, и постоянно прощал дедовы выходки и обиды.

С этого дня мама всегда приходила с работы поздно «и часто исчезала из дому вечерами». Юре она по-прежнему ничего не рассказывала, а тот не решался первым начать этот непростой разговор.

Легко сказать «крикни», а трудно крикнуть, потому что неизвестно, как на твой крик ответят.

Юру очень радовала и поддерживала дружба с Иваном. Одноклассники завидовали мальчику, ведь он дружит с сыном «того самого Кулакова» и ходит к нему в гости, в новый высотный дом на Арбате. Сестру Ивана, Тошку, Юра опасался и называл про себя рыжей бестией.

Однажды Иван сообщил, что их звено могут принять в комсомол к Октябрьским праздникам, если оно выйдет на первое место по успеваемости. В тот же день был открытый урок истории, на котором присутствовала доцент из Академии педагогических наук. Юра узнал в доценте свою соседку, вредную тетку с первого этажа, которая не давала ребятам играть в футбол под окнами, и немного испугался.

Чтобы блеснуть перед доцентом своим педагогическим талантом, историк сначала вызвал к доске нескольких отличников, а потом начал проводить экспресс-опрос. Каждый ученик должен был выдать какую-нибудь героическую «детальку про Суворова».

Справились все, кроме Юры. Вместо какого-нибудь известного изречения, мальчик ляпнул, что Суворов привез в Москву на казнь Пугачева в железной клетке. Этот факт нарушал представление о Суворове, как о великом русском полководце, и Юре поставили двойку.

После урока Иван набросился на бывшего друга, обозвал «размазней» и не стал слушать никаких оправданий. Юра не понимал, зачем его так унизили перед всем классом, ведь на уроке он сказал правду.

Выходит, на правде далеко не уедешь, ‹…› Выходит, для своих одна правда, а для посторонних другая?

После уроков Юра долго дожидался Ивана у школы, чтобы без свидетелей объяснить свой поступок, но тот отправился домой под ручку с Ленкой и не обратил никакого внимания на Юру.

Мальчик отправился на Арбат вместе с Эфэфом, глядя на маячившую впереди парочку и уныло размышляя о «настоящей мужской дружбе». Вдруг рядом с ними затормозил автомобиль, из него выскочил шофер — толстый лысый дядя — и бросился обнимать Федора Федоровича. Из их разговора Юра сделал вывод, что когда-то Эфэф был шофером и попал в аварию, после которой поправлялся три года.

В тот день Юра так и не поговорил с Иваном. Дома мальчик застал незнакомого мужчину. Это был тот самый молодой ученый, Геннадий Павлович, с которым встречалась его мама. Разговаривать с ним Юра отказался и весь вечер просидел гордый и голодный, повернувшись спиной к маме и Геннадию Павловичу и делая вид, что учит уроки.

Вечером заявилась «телепатка» Зинка, чтобы подтянуть Юру по истории, и они долго зубрили биографию Суворова. Мальчик чувствовал, что мать приготовила целую речь в защиту Геннадия Павловича, и специально пошел провожать Зинку.

Утром Юра отправился к дому Ивана, чтобы поговорить с ним до уроков, но узнал, что тот заболел. В классе Юру сразу начали дразнить «бывшим Санчо Пансо», и тогда мальчик соврал — сказал, что уже помирился с Иваном. Тошки в классе еще не было, и опровергнуть его было некому.

Целую неделю Юра врал об Иване и его знаменитом отце, с которым якобы познакомился. Он раздобыл книгу о летчиках-испытателях и пересказывал прочитанное.

Мама Юры больше не встречалась с Геннадием Павловичем. Теперь она всегда была в плохом настроении и смотрела на сына, как на виновника всех ее бед.

Чтобы одноклассники не разоблачили его, Юра каждый день после уроков отправлялся к дому Ивана, якобы навестить больного друга. Однажды его там поймала Ленка и попросила передать Ивану привет от нее, а затем явился Рябов и начал упрашивать провести его к Кулаковым. Юра пригрозил рассказать обо всем Ивану, Рябов струхнул, начал лебезить и затащил мальчика к себе домой — посмотреть новую фотокамеру.

Там Юра увидел снимки Тошки Кулаковой и понял, почему так испугался Рябов, — он был влюблен. Мальчик пообещал Рябову сохранить его тайну и признался в своем вранье.

Теперь Юре оставалось одно — покаяться перед Иваном. Он отправился к дому Кулаковых и перед подъездом столкнулся с Тошкой. Она шла в магазин и предложила «незадачливому Сократику» пойти вместе с ней.

Они шли рядом, то вытягиваясь, то укорачиваясь, плавая в лужах, натыкаясь на прохожих и сливаясь на какой-то миг с ними, потом снова отрываясь и оставаясь вдвоем на всем свете.

Они долго гуляли по городу. Юра рассказал Тошке, почему его прозвали Сократиком. Когда умер отец, Юра перестал разговаривать. Зинка пыталась его рассмешить, и однажды на уроке сказала, что Юра все время думает, как философ Сократ, поэтому и молчит. Юра был самый маленький в классе, и поэтому остряки прибавили к прозвищу частицу «-ик».

В гастрономе Юра угостил Тошку молочным коктейлем, разменяв свой заветный металлический рубль. Потом они раскались, и Юра отправился домой, переполненный необыкновенной легкостью и ясностью.

А на следующий день в классе появился Иван. Войдя, Юра сразу понял, что все уже знают о его вранье. Иван презрительно назвал его Сократиком, а Тошка посмотрела на него и отвернулась.

Теперь он навсегда потерял друга. Навсегда потерял право быть равным среди всех и навсегда-навсегда потерял тот вечер, который еще накануне сделал его таким необычайно счастливым.

Предал Юру, конечно же, Рябов которому захотелось выслужиться перед Кулаковым. Теперь он вертелся около Ивана и отводил глаза, когда Юра смотрел на него. Мальчик мог бы отомстить, но предателем и доносчиком становиться не хотел.

Из-за сознания собственной ничтожности Юра плохо спал. Ночью он неожиданно проснулся и услышал, как дед и мама разговаривают в соседней комнате. Мальчик хотел окликнуть их, но вспомнил, что весь вечер не разговаривал с матерью.

Накануне вечером Юра увидел Геннадия Павловича рядом со своим домом — тот кого-то высматривал, и мальчик догадывался, кого именно. Юре стало противно, ведь он знал, что Геннадий Павлович женат. Его жена, «высокая, круглолицая, похожая на певицу из хора имени Пятницкого», пришла к ним домой и спросила у Юры, нет ли здесь Геннадия Павловича, а потом добавила, что у них дома тоже есть мальчик.

Юра попытался рассказать обо всем матери, но известие, что Юра видел Геннадия Павловича возле дома, взволновало ее, она не стала слушать дальше, напудрила нос и ушла. Юре стало «нестерпимо жалко себя».

Мальчик попытался заснуть, но ему мешал голос деда. Тот рассказывал о своем приятеле Назарове, который до революции работал управляющим завода. Недавно этот Назаров вызвал деда в больницу, где лежал уже давно.

Юра ненадолго заснул, а когда проснулся, услышал, как дед рассказывает матери про клад, замурованный в стене старого дома, где раньше жил Назаров. Тот боялся, что дом снесут, пока он лечится, поэтому взял деда в долю и дал ему точный план.

Утром Юра вспомнил о кладе и решил остановить жадного деда, пока тот все себе не присвоил. Потом он сообразил, что знает тайну, которая не только помирит его с одноклассниками, но и прославит на всю школу.

Никто не желал со мной разговаривать из этого знаменитого пятого звена. Они все были очень гордые и принципиальные. Ничего, я завоюю свое место среди них.

После уроков Юра нашел старый дом, где по соседству с Назаровым когда-то жили и дед с мамой. Во дворе дома он познакомился с девочкой, которая выгуливала маленькую собачку в огромном наморднике. Девочка сказала, что дом сбираются сносить, поэтому он почти опустел.

Юра зашел в пустую квартиру и через дыру в стене услышал, как в соседней квартире некий Михаил Николаевич играет на виолончели, а зашедший к нему сосед рассказывает о своей любви к жене Верочке — святой женщине и великому ученому.

Несколько дней Юра не общался с одноклассниками и каждый день после уроков приходил к старому дому. Часто он видел во дворе деда — видимо, тот дожидался, пока дом полностью опустеет, чтобы беспрепятственно вынуть клад из стены. Юра ненавидел эти деньги — из-за них он не мог нормально поговорить с матерью. Та не рассказала сыну о кладе, и он думал, что дед завлек ее рассказами о красивой жизни.

Дед думает, что самое главное — это деньги. А самое главное — это ‹…› сделать что-нибудь славное для других, и чтобы самому ничего не нужно было, даже благодарности…

Юра хитростью выведал у деда, что клад находится в квартире, где сейчас живут «необыкновенная Верочка, ее восторженный муж и их сын». Затем он решительно отправился к матери, чтобы уговорить ее отдать золото Назарова государству. Вот тогда все узнают, что он совершил, и удивятся.

Во дворе Юре встретилась соседка-доцент с маленькой дочкой, которая сообщила, что его мама «стоит в подъезде с каким-то дядей». И снова Юра ни на что не решился — не поговорил ни с Геннадием Петровичем, ни с мамой. Совсем недавно Юра был открытым мальчиком, но из-за смерти отца и постоянных ссор с дедом «откровенность стала покидать его…, он помалкивал и страдал втихомолку».

Вечером, после очередной ссоры с дедом, Юра нашел в прихожей сверток с дрелью и понял, что медлить нельзя. Он отправился к Ивану и рассказал ему о кладе. Тот сразу стал «добрым и великодушным» и простил Юре его глупое хвастовство. Иван решил, что завтра они придут к старому дому всем классом, объяснят Верочке, что в стене ее квартиры спрятан клад, и сдадут его в банк.

На следующий день Юру встретили в классе как героя, а Тошка посмотрела на него в упор.

Вообще это было настоящее торжество, какой-то праздник, которому не было конца.

Юру беспокоило только одно: он еще не поговорил с матерью и дедом и тем самым «записал их в свои противники». Это мешало ему спать, и утром он, наконец, завел разговор о кладе. Однако, ни мама, ни дед ничего о золоте не знали. Оказалось, весь тот разговор Юре приснился. Мама объяснила сыну, что так случалось, когда тот был маленький: ему что-то снилось, а он думал, что это произошло на самом деле.

Теперь Юре оставалось только уехать «поближе к полюсу» — сказать правду ребятам он не мог. Он отправился к Эфэфу, чтобы попросить денег на дорогу, но учитель рассердился и обозвал его трусом. Оказалось, Федор Федорович был не шофером, а летчиком. После страшной аварии он три года провел в постели. Врачи говорили, что он больше не встанет, но Федор Федорович встал. Он понял:

Человека украшает не только сила и победа, но и признание собственного поражения. А вот бегство и трусость еще никого не спасали.

Федор Федорович отправил Юру к ребятам. Он верил, что мальчик не сбежит, иначе не стоило бы ему приходить учителем в эту школу.

Во дворе старого дома собралась толпа ребят, пришел даже вожатый Борис Капустин, чтобы всех сфотографировать. Юра не мог произнести страшные слова «среди этого всеобщего восторга», поэтому правду он сказал только Ивану и Борису. Сочувствия от друга Юра не дождался — Иван немедленно рассказал обо всем остальным.

Ребята ушли, а Юра остался один в заброшенной квартире. Он снова услышал голоса соседей. С Верочкой во время опытов произошел несчастный случай — обгорело лицо. Она ослепла, и муж решил ее бросить, поскольку «не создан для подвигов» и не желает страдать. Юру «так сильно захлестнуло чужое несчастье», что он на время забыл о своих бедах, отправился в соседнюю квартиру и предложил свою кожу для пересадки.

Старый Михаил Николаевич, прошедший войну, с пробитым пулей легким, был разочарован в своем обходительном соседе и страшно обрадовался, когда мальчик предложил помощь совершенно незнакомой ему женщине. Значит, все, пережитое им, было не зря. Он знал, что Верочке сейчас ничто не поможет, но отправился к ее врачу ради «этого небольшого, толстогубого, лохматого паренька».

Юра «прославился» на всю школу. Мальчика разбирали на педсовете, хотели отправить к психиатру, а первоклассники обходили его стороной. Юра набрался храбрости и рассказал маме о жене Геннадия Павловича. Оказалось, что статная «певица» — его сестра, она проходила познакомиться. Возмущенная мать назвала Юру эгоистом и перестала с ним разговаривать.

В классе с Юрой общалась только Зинка, которая оказалась вовсе не телепаткой. Она считала, что Юра думает о ней, поэтому и говорила, что читает его мысли. Кулаковы не обращали на Юру внимания, и мальчику казалось, что прогулка с Тошкой ему приснилась.

Однажды на уроке Зинка ляпнула, что Ивану снится Ленка. Тот попытался посмеяться над Леной, но Юра за нее заступился. На сей раз класс Ивана не поддержал. Тошка открыто выступила против брата: привела Юру к себе домой и прямо при нем сказала Ивану, что тот использует авторитет отца в своих целях. Это услышал Кулаков-старший, в котором Юра узнал «шофера», знакомого Эфэфа — они вместе испытывали самолеты.

Оставив отца и сына за серьезным разговором, Юра с Тошкой отправились гулять. Юра рассказал девочке о Михаиле Николаевиче и Верочке. Тошка немедленно отправилась к старому дому, чтобы предложить Верочке свою помощь, но оказалось, что дом пуст, — Михаил Николаевич съехал.

Во дворе гуляла девочка с собакой. Она пожаловалась, что сосед из их коммунальной квартиры не выносит собак и запрещает ей держать пса. Тошка уже позвонила домой, настроение у нее улучшилось, и она кинулась защищать девочку и ее собаку от злого соседа.

Она была как барабанщица, она била дробь на своем барабане и звала меня в атаку. Она просто желала все время яростно бороться.

Битва закончилась поражением — сосед просто выкинул пионеров из комнаты, но сдаваться Тошка не собиралась. Юра тоже решил, что будет сражаться.

Они стояли и думали. Тошка надеялась, что ее брат не совсем пропащий. Юра вспоминал о матери и Геннадии Павловиче и думал, что должен быть великодушней к ним, потому что все люди — судьи друг другу.

Когда-нибудь все будут понимать друг друга с полуслова и приходить на помощь по первому зову. Все будут счастливы, и у «каждого, кто захочет, будет собака».

Краткое содержание повести Железникова «Каждый мечтает о собаке»

ege-russian.ru

Полное содержание Каждый мечтает о собаке Железников В.К. [1/7] :: Litra.RU




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке

    1
     В тот день, когда началась вся эта путаница, эта история, из-за которой я так прославился в школе, я вышел из дому позже обычного.
     Все утро я "танцевал" вокруг матери, ждал, когда она - без моих вопросов скажет, где вчера пропадала допоздна, но она почему-то молчала. Раньше если она где-нибудь задерживалась, то всегда, еще стоя на пороге в пальто, начинала докладывать, почему задержалась. А вчера она промолчала и сегодня продолжала играть в молчанку.
     Я выскочил из дому и понесся галопом по Арбату. Хорошо еще, что в это время на улице нет дневной толчеи и можно бежать без особых помех. И никому ты не попадешь под ноги, и никто не толкает тебя в спину, и машин мало. И даже в воздухе еще не пахнет бензином.
     Наша школа находится в переулке. А сам я живу на всемирно известном московском Арбате, рядом с домом, на котором висит серая мраморная доска с указанием, что здесь в 1831 году жил Александр Сергеевич Пушкин.
     Раньше я пробегал мимо этого дома в день по сто пятьдесят раз и не замечал этой знаменитой надписи. Жил целых тринадцать лет и не замечал. А тут, в конце прошлого года, к нам пришел новый учитель по литературе и спросил меня как-то, где я живу. Я ответил. А он говорит: "Знаю, это рядом с домом Пушкина". Я как дурачок переспросил: "Какого Пушкина?" Вроде бы у нас с ним общих знакомых с такой фамилией нет. "Александра Сергеевича, - говорит он. - Того самого, главного... Ты, когда сегодня пойдешь домой, сделай одолжение, подыми голову и прочитай на доме пятьдесят три надпись на мемориальной доске".
     Я потом около этой доски час простоял, глазам своим не верил. И представьте, эту доску повесили еще до моего рождения. Полное отсутствие наблюдательности.
     А учитель такой симпатичный оказался, Федор Федорович, мы его зовем сокращенно Эфэф, и фамилий у него смешная: Долгоносик... Сам литератор, а фамилия зоологическая. То есть сначала он мне совсем не показался, потому что у него на каждый случай жизни припасена цитата из классической литературы, и мне это не понравилось. Что, у него своих слов нет, что ли! Но потом я разобрался, и это мне даже стало нравиться. Он как скажет какую-нибудь цитату, так и поставит точку. Коротко, и объяснять ничего не надо. И еще: когда он говорил эти цитаты, то волновался, а не просто шпарил наизусть. В общем, настоящий комик.
     Сейчас все скажут, что про учителей нельзя так говорить, что они люди серьезные, а не комики. Но я говорю не в том смысле, что он смешной, какой-нибудь там хохотун вроде циркового клоуна. Наоборот, он редко смеется, хотя еще довольно молодой и не усталый, а комик в том смысле, что он какой-то необычный человек. А для меня все необычные - комики. И слова он особенные знает, и умеет слушать других, и не лезет в душу, если тебе этого не хочется. И глаза у него пристальные - разговаривая, он никогда не смотрит в сторону.
     Ну, в общем, мы здорово с ним подружились, и я к нему часто забегал, в его "одиночку". Так он называет свою однокомнатную квартирку.
     И в этой истории он мне здорово помог, как настоящий друг, а то после скандала с кладом меня прямо поедом ели. Проходу не давали. А он меня поддержал. Как-то толково объяснил, чего надо стесняться в жизни, а чего - нет. И я ему поверил, и это меня, можно сказать, спасло.
     Собственно, все началось из-за клада.
     Нет, все началось из-за Ивана Кулакова.
     Нет, все началось, пожалуй, из-за матери.
     А может быть, все началось из-за того, что я люблю воображать, придумывать то, чего никак не должно быть. 2
     Я бежал до самой школы и прибежал, как всегда, ровно за пять минут до звонка.
     Влетел в класс и вдруг увидел: на первой парте в моем ряду сидят сразу двое новеньких: он и она. Парень и девочка.
     Парень обыкновенный, а девчонка рыжая-рыжая. Волосы у нее перепутаны. Не голова, а куст смородины. Сидят и мило беседуют.
     Не знаю, как кто, а я люблю, когда появляются новенькие, потому что они пришли неизвестно откуда и это интересно.
     Иду прямо к своему месту, а глаза влево, влево, влево - на новичков. У меня даже от этого голова закружилась. И тут ко мне сразу подскочила Левка Попова. Я насторожился: от нее ничего хорошего не жди.
     - Здравствуйте, - пропела она сладким голоском. - С чем пожаловали? - А говорит нарочно громко-громко. Совершенно ясно, что играет на новичков.
     "С чем пожаловали?" - какой милый вопросик, просто оригиналка... Мы-то известно с чем пожаловали: с портфелем, в котором сложены учебники и тетради. А вы-то чего так орете? И тут я вспомнил, что в этом самом портфеле, с которым я только что пожаловал, лежит тетрадка по алгебре с нерешенной задачкой...
     Достал тетрадь, чтобы решить эту задачу. А Ленка не уходит, вертится и крутится возле меня.
     - Хочешь, я тебе дам списать задачку? - заорала она снова на весь класс.
     Рыжая оглянулась.
     - Хочу, - ответил я.
     Ленка бросилась к своей парте, достала тетрадь и услужливо протянула мне. Это было совершенно на нее не похоже. И тут я увидел, что она отрезала косы. Гром и молния! Еще вчера была с косами, а сегодня короткие волосы.
     - Ты что это? - спросил я.
     Просто так спросил, из вежливости.
     - Ничего. - Притворяется, что ничего особенного не случилось, любит она из себя строить актрису.
     - А где косы?
     - В век атома и нейлона, - сказала Ленка, и опять громко-громко, чтобы эти новенькие обратили на нее внимание, - косы только мешают.
     Конечно, мне было наплевать на ее косы. Девчонка с косами, девчонка без кос, не все ли равно, но просто неожиданно все это. Знаешь человека сто лет, как я Ленку, и вдруг он является в совершенно новом виде. Тоненькая, длинная шея, маленькие уши торчком.
     - Ты их совсем остригла?
     - Нет, на время, - ответила она. - Завтра приду с косами. - И засмеялась, что подловила меня.
     Я видел, как эта новая улыбнулась и сказала что-то своему соседу. Видно, ей понравилась острота этой актрисули.
     Все они одного поля ягоды. Рыжая оглянулась второй раз, и я на нее так посмотрел, что, думаю, у нее надолго отпала охота оглядываться. Если захочу, я умею посмотреть - заерзаешь. Хоть она и новенькая, а пускай знает свое место. А ты, Леночка, у меня еще попляшешь, мало я тебя таскал за косы, теперь потаскаю за короткие волосы.
     Хотел тут же вернуть ей тетрадь с задачкой. Решил подойти, бросить тетрадь и заорать на весь класс: "Оказывается, я сделал задачку сам... - И добавить: - А без кос, между прочим, ты просто селедка..."
     Я уже встал, чтобы осуществить свой план, но потом передумал. Неохота было связываться.
     Тут последняя минута проскочила, точно одна секунда, и зазвенел звонок. Вошел Эфэф.
     Он всегда входит стремительно, точно боится опоздать. Оглядит класс и скажет: "Не будем терять даром времени". Но сегодня у нас урок классного руководства. На этом уроке Эфэф разрешает говорить что хочешь. Можно даже шутить и нести всякую чепуховину, можно задавать любые вопросы.
     Сразу за Эфэф в класс влетел Рябов. Его все зовут Курочка Ряба. Он хоть и мой сосед по парте - Эфэф почему-то посадил нас вместе, - но люди мы разные.
     - Почему ты опять опоздал? - спросил Эфэф.
     - Понимаете, Федор Федорович, - сказал Рябов, - задумался и проехал одну лишнюю остановку.
     Он начал притворяться, что говорит чистую правду, а на самом деле врал и кривлялся.
     - Что это ты, Рябов, стал привирать, - сказал Эфэф. - Раньше я за тобой этого не замечал.
     Он сделал ударение на слове "этого". Значит, кое-что другое, что ему не очень нравилось, он за ним замечал. Видно, он намекал на то, что Рябов - зубрила и остряк-подпевала. Конечно, это никому не может понравиться.
     Эфэф склонился к своей старой солдатской полевой сумке, которая ему досталась в наследство от отца, и все примолкли и вытянули шеи.
     И я вытянул шею: раз Эфэф полез в сумку, значит, будет дело. У него там такие вещички лежат - закачаешься. Он, например, однажды на уроке русского языка, когда всем до чертиков надоели разговоры об однородных членах предложения, вытащил из сумки какую-то тоненькую потрепанную книжонку и без всяких слов предупреждения стал ее читать.
     Я до сих пор помню, как Эфэф ее читал, без выражения, тихо, однообразно, точно не читал, а рассказывал то, что видел сам. А потом, когда закончил, сказал: "Солдата, который написал эту книжку, уже нет в живых. - И в сердцах, с обидой добавил: - Рановато он умер".
     Книжка пошла по рядам, и каждый ее рассматривал, а когда она дошла до меня, я открыл ее и прочел: "Эм. Казакевич. Звезда". А ниже от руки было написано: "Товарищу по землянке". И стояла подпись автора. Это отец Эфэф был товарищем по землянке. Да, настоящая это была книжка, вся правда про то, как воевали, и про то, как погибали. Может быть, кто-нибудь ее не читал, так советую прочитать.
     Наконец Эфэф перестал копаться в своей исторической сумке и, к общему разочарованию, вытащил оттуда обыкновенную ученическую тетрадку в двенадцать листков.
     - Вот тебе тетрадь, Рябов, - сказал он. - Будешь в нее записывать, сколько раз соврал.
     Это точно, он не любил вралей. Он и другим уже давал такие тетради, но никогда потом про них не спрашивал. Дал тетрадь, и все, а дальше поступай как хочешь.
     - Неплохо выпутался, - сказал Рябов, когда опустился за парту рядом со мной. - Думал, старик меня не впустит.
     Я ничего ему не ответил, потому что Эфэф подошел к новеньким и поздоровался.
     Новенькие встали.
     - Как вас величают? - спросил Эфэф.
     - Кулаковы, - сказала рыжая. - Его Иван, а меня Тоша. - Она говорила медленно и совсем не волновалась. - Мы брат и сестра.
     Ох и длинный оказался этот Иван Кулаков! На голову выше своей сестры.
     - Ну что ж, садитесь, Кулаковы, брат и сестра, надеюсь, мы будем с вами дружить... Брат и сестра, брат и сестра... - У него была привычка повторять то, что ему только что сказали, по нескольку раз.
     Я же говорю - комик, он повторяет одни и те же слова, а сам в это время думает, вероятно, про новеньких, и они уже навсегда занимают какое-то место в его голове. Он теперь об этих Кулаковых будет думать, может быть, до самого вечера, хотя еще ничего про них не знает. Он всегда так. Он мне как-то сознался, что любит думать больше про незнакомых, чем про знакомых. Про знакомых все знаешь, а про незнакомых можешь придумать то, что тебе хочется.
     Я теперь тоже часто, как он, думал про незнакомых. Раньше я всегда думал про деда, да про мать, да про свой класс, и все". А теперь я увижу какого-нибудь случайного паренька на улице, какого-нибудь симпатичного великана, вроде этого новенького, Ивана Кулакова, и целый день про него думаю и представляю, что он стал моим лучшим другом и мне все-все завидуют.
     Я задумался про все это и представил себя уже лучшим другом новенького, даже не заметил, как вытащил из кармана детскую игрушку - маленькую деревянную лошадку. Вчера я случайно нашел ее в письменном столе, когда, поджидая мать, рылся в старых вещах. Люблю я рыться в старых вещах и вспоминать всякие забытые случаи из своей жизни, которые уже никогда не повторятся.
     Ей было лет восемь, этой лошадке. Мне ее вырезал отец, после того как мы впервые побывали в цирке. Я до этого ни разу не видел живой лошади, ну вот он мне ее и вырезал, чтобы я мог с ней играть в цирк и вспоминать, как мы вместе туда ходили.
     А тут Рябов нагнулся и выхватил у меня игрушку.
     - Отдай, - тихо сказал я.
     - Не отдам, - ответил Рябов. В это время к нам подошел Эфэф, и он добавил: - Сиди и слушай Федора Федоровича.
     Ах, какой он был дисциплинированный! Схватил чужую вещь и еще выставлялся.
     - В чем дело? - спросил Эфэф.
     - Вот, - сказал Рябов и протянул мою игрушку.
     Все тут же уставились на нас: очень им было интересно посмотреть, что такое держит Эфэф в руках.
     - Маленький, маленький, маленький мальчик, - сострил Рябов. - Ему в классе скучно, и он принес с собой игрушку.
     Все засмеялись. И новенькие тоже повернулись в мою сторону, только они не засмеялись. На всякий случай держали нейтралитет. А все остальные смеялись. В нашем классе умеют посмеяться, даже когда не надо.
     Эфэф молча отдал мне лошадку.
     Он тоже не смеялся. Он не любил, когда перед ним выслуживаются, - у некоторых учителей это проходит, но не у Эфэф.
     Но тут вскочила Зинка Сулоева и сказала:
     - Федор Федорович, а Лена остригла косы.
     И все сразу переключились на Ленку и забыли про меня. Наконец-то она добилась своего, все-все смотрели на нее. А главное - эти Кулаковы!
     - В век атома и нейлона романтические косы ни к чему, - вставил я. - Вообще голову надо развивать, а не завивать.
     Я заметил, что Эфэф чуть подобрал губы, он всегда так делает, когда чем-нибудь недоволен. Потом он посмотрел на Ленку, потом перевел глаза на меня. Какие-то у него были странные глаза: они не видели меня, хотя смотрели на меня в упор.
     Он сказал громко и так медленно:
     Не властны мы в самих себе
     И в молодые наши леты
     Даем поспешные обеты,
     Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
     Странные стихи. Как это "не властны мы в самих себе..."?
     На перемене ко мне подскочила Зинка и своим таинственным телепатическим голосом прошептала:
     - Дай твою руку, и я догадаюсь, о чем ты сейчас думаешь, - и схватила меня за руку.
     А я, точно по какому-то гипнотическому приказу, подумал об этой рыжей, об этой новенькой. А Зинка страшный человек. На вид обыкновенная толстуха, но иногда на нее находит, и она угадывает чужие мысли. Или мы в классе спрячем какой-нибудь предмет, а она находит его.
     Пришлось довольно грубо вырвать у нее руку. Мне эти таинственные штучки были сейчас ни к чему.
     - А я догадалась и так! - закричала Зинка.
     - Ну чего ты кричишь? - сказал я тихо. - Подумаешь. - И добавил многозначительно: - Неизвестно еще, что и как...
     - А мне известно, а мне известно!.. - закричала снова Зинка уже совсем не телепатическим голосом, захохотала и выскочила из класса. 3
     После уроков прибежал наш вожатый, десятиклассник Борис Капустин. Он возится с нами пятый год, еще со второго класса, и без конца таскает нас по каким-то биологическим музеям и промышленным выставкам, а один раз водил в институт. Там делали операцию собаке не хирургическим ножом, а лучом лазера. И потом целый час продержал нас на морозе, доказывая, что это была совершенно особенная операция. Луч лазера, рассекая кровеносные сосуды, закупоривает их, получается операция без крови. А когда его кто-то перебил, он огляделся и сказал, что наша компания ему надоела до макушки и что он мечтает поскорее кончить школу, чтобы избавиться от нас.
     Он и правда собирался за один год два класса проскочить - не разрешили. Он в министерство гонял, там тоже оказались консерваторы. И Эфэф за него хлопотал, ничего не помогло. Ему сказали, что "закон есть закон", и точка. А то все начнут прыгать через класс, и в школах еще больше будет путаницы.
     Смешно, как будто все люди одинаковые: ведь одни могут прыгать в год через два класса, а другие - за два года одного класса не могут одолеть, и им учителя с тоской тройки выставляют. Это же ни для кого не секрет.
     Ну, в общем, влетел Капустин в класс, прогремел своими железными коробками, которыми он вечно набивает карманы. Он в них таскает всякую живность. И заорал:
     - Братцы, выберем звеньевых. Только в современном темпе. Как говорят американцы "стресс" и "тенш", что значит "давление" и "напряжение".
     Сначала образовали четыре звена. И я попал в четвертое. А потом Борис сказал:
     - Всем, кто не попал в первые четыре звена, встать.
     Встали: Рябов, Ленка, Зинка-телепатка и двое новеньких.
     Неплохая компания подобралась...
     Этот Иван Кулаков посмотрел на меня и улыбнулся. Не кому-нибудь улыбнулся, не остряку Рябову и даже не расстриге Ленке, а мне. И я ему, конечно, улыбнулся и встал, как будто я еще не попал ни в какое звено.
     - А ты чего встал? - спросил Борис.
     Я промолчал. Не скажешь ведь, что, по-моему, Кулаков хороший парень и я хочу быть с ним в одном звене. Борис внимательно оглядел всех стоящих, понимающе хмыкнул - каждому человеку приятно догадаться - и сказал:
     - А звеньевых выберете сами. - Он уже вскочил, чтобы уйти, он уже был на ходу, но что-то грохнуло у него в кармане, и он тут же вытащил здоровую железную коробку из-под монпансье.
     Мы окружили его.
     Он осторожно открыл коробку: там в горстке земли возился какой-то червяк. Довольно противно так извивался.
     Ленка испуганно взвизгнула, а новенькая, эта рыжая, видно бойкая на язычок, сказала:
     - Обыкновенный дождевой червяк.
     - Не червяк, а лумбрикус террестрис. Интереснейшее существо: создатель чернозема.
     Ну и тип этот Капустин: "Интереснейшее существо"!
     - Мой папа на таких лумбрикусов рыбу ловит, - сказала новенькая и засмеялась. А смех у нее такой ехидный, и глаза тоже издевательски смеялись.
     Другая бы на ее месте ни слова не произнесла, а эта даже на Бориса замахнулась. А Борис, тоже размазня, вместо того чтобы сказать ей какое-нибудь "ласковое" слово и мигом осадить - таких надо сразу осаживать, - смутился и торопливо ушел.
     А она посмотрела на меня, и я на всякий случай отвернулся. Попадешь еще ей на язык, сделает из тебя посмешище на виду у всех.
     Когда Борис ушел, мы сели в угол и выбрали по моему предложению звеньевым Ивана Кулакова. Выбрали единогласно, даже слишком единогласно, потому что Ленка подняла за него сразу две руки.
     - Ладно, ребята, я согласен, - сказал Иван. - Только, чур, один за всех и все за одного. - Он записал в тетрадь наши фамилии и добавил: - Для начала запишем, чем занимаются наши родители. Будем по очереди ходить друг к другу, пусть они нам рассказывают про свою работу.
     - Ой, как интересно! - сказала Ленка. - Это просто замечательная идея.
     - Наш отец летчик-испытатель, - сказал Иван. - Он может рассказать об авиации, а мама врач.
     "Ничего себе семейка", - подумал я.
     - У меня отец инженер-конструктор по автомобилям, - сказала Ленка.
     - Это нам пригодится, - сказал Иван и посмотрел на Ленку.
     Ленка вспыхнула от радости, точно он сказал ей, что она первая красавица в мире, а Тошка довольно громко хихикнула.
     - Мой отец электросварщик, - сказала Зинка. - А мама лаборантка.
     - Мои предки экономисты, - сказал Рябов.
     - А твои? - спросил Иван у меня.
     Хорошо бы сейчас их всех сразить и сказать, что мой отец, например, космонавт, а мать хотя бы заслуженный мастер спорта.
     - Мама у меня машинистка, - сказал я.
     Они все как-то сразу замолчали, видно, я их разочаровал. Может быть, они меня просто пожалели: мол, у них у всех такие великие отцы и матери, а у меня мама обыкновенная машинистка. А я ненавижу, когда меня жалеют, это у меня от отца: он тоже не любил жалости.
     - Она каждый день что-нибудь печатает, - сказал я. - И узнает новое.
     - Мамы всякие нужны, мамы всякие важны. - Это выступил Рябов.
     Он посмотрел на Тошку, я заметил, что он все время сверлил ее глазами, и захохотал.
     - Остроумная Курочка Ряба, - сказал я. - Снесла яичко не простое, а золотое.
     - Слушай, Рябов, это неблагородно, - сказал Иван и выразительно положил Рябову руку на плечо.
     - А что? - замелькал Рябов. - Я ничего плохого не думал... Просто решил пошутить... Это же всем известные стихи...
     - Больше так не шути, - сказал Иван. - Хорошо?
     - Хорошо. Пожалуйста, - сказал Рябов.
     Мне, конечно, плевать на шуточки этого остряка, и за себя я могу сам постоять, но все-таки приятно, что этот новичок за меня заступился.
     Домой мы возвращались с Иваном Кулаковым. Вблизи он был здорово похож на свою сестру: такие же блестящие глаза и густая шапка волос. Он налетел на меня, как ураган.
     - Ты мне понравился, - сказал он. - И твоя лошадка мне понравилась...
     Я решил, что он надо мной просто смеется, поэтому и вспомнил про лошадку. Видно, они были с сестричкой два сапога пара: любили посмеяться над другими... Надо было что-то сказать ему резкое и обидное, чтобы он не лез в чужие дела, но я не умел придумывать такие слова на ходу. Незаметно покосился на него, и удивительно: его лицо было совершенно серьезно.
     - Старая игрушка, - сказал я. - Отец вырезал.
     - Я так и подумал, что она дорога тебе как воспоминание, - сказал он. - Ты, видно, мечтатель?.. - Он не дал мне вставить ни одного слова. Трещал, как хороший скорострельный пулемет. Бил бронебойными. Ничего себе стрелок, высший класс. - А я уже нашел свою мечту. Вот в чем наше различие, но все равно я предлагаю тебе дружбу... Согласен?
     - Согласен, - сказал я.
     Ох, до чего же длинный он был, его подбородок болтался где-то над моей головой. Я отодвинулся, чтобы это было не так заметно. По-моему, он заметил, что я отодвинулся от него, и догадался почему.
     - У тебя неплохой рост, - сказал я. - Пожалуй, возьмут в баскетбольную команду. У нас там все такие жирафы.
     Он ничуть не обиделся, что я обозвал его "жирафом".
     - Рост - ерунда. Самое главное - цель в жизни.
     Вот это был человек! Я такого еще никогда не встречал, первый за всю мою жизнь. И мой лучший друг. Ничего себе, повезло.
     - А какая у тебя цель в жизни? - спросил я.
     - Я буду любить людей, буду стараться делать для них что-нибудь необыкновенное, - сказал он. - И никогда ничего не просить себе взамен. Как ты думаешь, это выполнимо?
     - Не знаю, - ответил я.
     Просто я не готов был к этому разговору, сам я никогда об этом не думал и не знал, что ему ответить.
     - А я каждый день об этом думаю, - сказал он. - Вот только время медленно тянется. Представляешь, сейчас бы махнуть куда-нибудь на Крайний Север или на Камчатку, на передовое строительство. А нам всего тринадцать. Жди-поджидай у родителей за спиной. Надоело.
     - Да, - сказал я. - Ждать не очень-то интересно.
     Мне хотелось узнать что-нибудь про его жизнь: откуда он появился такой? Но неудобно было расспрашивать.
     Мы остановились около замечательного нового дома в Плотниковом переулке. Это такой роскошный дом - его знает вся Москва, - широченные окна, балконы под навесами. И оказалось, что он жил в этом доме. Прямо не человек, а какой-то волшебник.
     - Зайдем, - сказал он.
     И я, конечно, согласился. Да и кто вообще бы на моем месте отказался от такого предложения? 4
     Когда я вышел от Кулаковых, был уже шестой час. Самая толкучка на Арбате, потому что после работы все спешат домой. Толкаются беспощадно, а в магазинах - как в метро, когда едут на футбол. Я и на футбол не хожу поэтому, только об этом никому не говорю, а то засмеют: скажут, маленький мальчик, боится, что ему кости поломают. А мне просто не хочется толкаться. И потом, если совсем честно, то, когда я смотрю на футболистов, которые бегают по полю, я всегда думаю о своем. Никак не могу себя заставить следить за игрой.
     Иду себе потихоньку, а впереди меня какая-то парочка: он и она. Смотрю в спины этой милой парочки, а сам думаю об Иване. Здорово у него все продумано, а здесь живешь без всякой цели. И вообще-то семейка: отец летчик-испытатель!
     И вдруг я услыхал, что женщина, которая шла впереди меня с мужчиной, засмеялась. Тут я просто остолбенел, и у меня из головы сразу все выскочило, потому что эта женщина была моей матерью.
     Неизвестно, что было делать: подойти или нет. Это был первый случай в моей жизни, когда я встретил маму с мужчиной. Ничего, конечно, особенного, но все же почему-то неприятно. Может быть, потому, что они не просто шли, а гуляли? И мама мне показалась какой-то другой, необычной: даже в походке, даже в том, как она держала голову.
     На всякий случай я решил отстать, и теперь они маячили немного впереди меня. Он шел внушительным, размашистым шагом, а мать сыпала рядом с ним. Она тоже маленькая, вроде меня, и худенькая. На девчонку похожа, у нее на носу веснушки. Ее на работе поэтому до сих пор зовут просто Галей, хотя ей уже тридцать три года.
     Они свернули в наш двор, а я, чтобы скоротать время, пока они там будут прощаться, зашел в галантерейный магазин, что находится в бывшем пушкинском доме. Теперь я этот дом хорошо изучил: он небольшой, всего в два этажа. В правом его крыле - квартиры, в левом - трикотажный магазин величиной с небольшую комнату. Если туда заходит сразу пять человек, то повернуться нельзя.
     Как-то я придумал, что именно здесь, где сейчас находится этот самый крохотный магазинчик, когда-то была комната Пушкина. И после этого я сюда стал захаживать. Интересно ведь. Приду и стою. Продавщицы, их всего две, меня уже запомнили. Одна постарше, другая помоложе, у нее на голове башня из волос. Я с ними здороваюсь и даже собирался рассказать им, в каком необыкновенном месте они работают. Возможно, они об этом не знают.
     Зашел, встал у окна. Почему-то, когда смотришь в окно, люди кажутся другими, чем они есть на самом деле. Иногда даже знакомых не сразу узнаешь.
     Ко мне подошла одна из продавщиц, та, что помоложе, с башней на голове. Она заглянула в окно через мое плечо: мол, интересно, что я там увидел такое особенное.
     - Что ты все у нас высматриваешь? - спросила она.
     - Я? Ничего...
     - Ходят здесь всякие, - сказала она, и все, кто был в магазине, посмотрели в нашу сторону, - а потом с прилавка пропадают вещи.
     - Что вы!.. - Я хотел ей объяснить, почему я к ним захожу, но тут я понял, что она просто меня обозвала вором, а я еще хотел ей про Пушкина рассказать. - Эх, вы, - сказал я и пошел к выходу.
     Потом какая-то сила повернула меня обратно, и я снова подскочил к ней.
     - Может быть, вы хотите заглянуть в мой портфель? Пожалуйста. - Я открыл перед ней портфель и начал тыкать им ей в лицо. - А может быть, вывернуть вам карманы?.. - Я стал выворачивать перед ней карманы своих брюк и уронил на пол лошадку.
     Поднял ее и вышел. Дотащился до нашего двора, вошел в арку и выглянул: они все еще стояли у подъезда и разговаривали. Холодно было стоять: в этой арке вечно сквозняк и пахнет подвалом, а они там беседовали, руками размахивали, смеялись, видно, ударились в воспоминания.
     Но вот он наконец оторвался от моей матери. Она скрылась в подъезде, а он стал быстро приближаться ко мне. Прошел мимо все тем же размашистым шагом, что-то напевая себе под нос. Певец какой, распелся! Не люблю я таких, очень он гладкий и аккуратный и шел по двору без всякого любопытства. И мне, между прочим, чуть по носу рукой не съездил - хорошо, я успел отскочить, - и даже не посмотрел в мою сторону.
     Я вошел во двор и посмотрел на окна нашей квартиры. Окна как окна. Ничего на них не написано. Отец просил меня: "Береги мать". А как это делать? Неизвестно. Она и вчера, видно, из-за него поздно вернулась домой, а мне ничего не рассказала, хотя мы всегда все выкладываем друг другу. Она любила мне рассказывать и про сослуживцев, и даже про их семьи. Я никогда никого не видел из ее сослуживцев, но всех представлял. А тут она, значит, что-то скрывала от меня.
     Двор мне показался коротким: не успел опомниться - и уже стоял перед нашим подъездом. Ноги мои приросли к месту. Может быть, к тому самому месту, где только что стояла мать, где три года назад последний раз прошел отец.
     И вдруг я почувствовал плечо отца, меня даже качнуло от того, как он резко и неожиданно прижался ко мне плечом. А теперь его рука обняла меня. Так хорошо, когда на плече его рука!
     Он часто ко мне приходит. Первое время это было всегда ночью. Встанет, бывало, в самом тесном углу моей комнаты и стоит. Ему там неудобно, потому что он большой и толстый, а он стоит. Сначала я старался от него отделаться, начинал вспоминать всякие дневные истории, или содержание каких-нибудь книг, или просто пел про себя. Но это не помогало, и тогда я стал с ним разговаривать, вот как сейчас. Одевал его в военные костюмы, нравился он мне в военном, и развешивал на его груди ордена. Он всю войну был на фронте, и у него было много орденов. Его два ордена Отечественной войны и польский "Крест храбрых" до сих пор хранятся у нас, а два ордена Боевого Красного Знамени пришлось отдать в военкомат. Такой порядок. А жалко, мне нравились эти ордена.
     Он умер три года назад, и все, может быть, думали, что я его забыл, а он, наоборот, за эти три года крепко засел в моей памяти, и не проходило дня, чтобы я его не вспомнил. Вот и сейчас он шел рядом со мной, и его рука приятно грела мне плечо. Какая у него тяжелая рука - это оттого, что он вырос в семье лесорубов, а на войне был артиллеристом. На таких работах рукам некогда отдыхать.
     Пойти посидеть с ним в сквере, где играют малыши. Они там здорово пищат, но мне это не мешает думать. 5
     Мать сидела около окна и читала книгу. Можно было подумать, что она так сидела уже два часа, а можно было подумать, что она схватилась за книгу, когда услыхала, что я открываю дверь.
     - Ты почему так поздно? - спросила она, а сама трогала пальцами одной руки кончики пальцев на другой. Вечно у нее болят кончики пальцев от клавиш машинки.
     Я уже хотел ей ответить, что был у Кулаковых, но тут она выскочила вперед и сказала:
     - Я волновалась.
     Ловко придумала, сама только что пришла и обо мне-то, может быть, не помнила, а говорит: "Я волновалась". Повернулся и пошел в ванную. Что-то ведь надо было делать. Пришел в ванную и начал мыть руки, три раза намылил, все старался придумать, как же мне поступить.



[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке


www.litra.ru

Полное содержание Каждый мечтает о собаке Железников В.К. [4/7] :: Litra.RU




Есть что добавить?

Присылай нам свои работы, получай litr`ы и обменивай их на майки, тетради и ручки от Litra.ru!


/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке

    - Чрезвычайный и полномочный посланник! - крикнул я почему-то. - Из компании Кулаковых и прочих рекордсменов.
     - Ничего подобного, - ответила она. - Я пришла по собственной инициативе.
     - Чрезвычайный и полномочный инициатор! - крикнул я.
     Я только и делал, что выживал сегодня всех из дома: сначала Геннадия Павловича, теперь Зинку. Даже самому стало противно и захотелось рассказать Зинке и про Ивана, и про мать, чтобы не надо было хотя бы притворяться перед ней, что у меня все просто и замечательно.
     - Хватит тебе строить из себя дурачка, - сказала Зинка. - Нам надо выходить на первое место.
     - Чрезвычайный и полномочный первоместник! - крикнул я.
     - Что с тобой? - спросила Зинка и вышколенным телепатическим движением взяла меня за руку.
     - Чрезвычайный и полномочный телепат! - крикнул я.
     - Ты что, хочешь, чтобы я ушла? - спросила Зинка.
     - Понимаешь, - сказал я, - у меня плохое настроение... Двойка и так далее. Конец света...
     - Испуган - наполовину побежден, - сказала Зинка. - Это суворовская заповедь. Тебе полезно ее запомнить.
     - Хорошо, запомню, - сказал я.
     А потом я немного успокоился, и мы целый час учили историю, и я так ее выучил, что знал про Суворова решительно все. Нарочно вызубрил самую трудную из его поговорок: "Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, опрятность, смелость, бодрость, храбрость, победа, слава, солдаты, слава!"
     Правда, что такое субординация и экзерциция, я не знал, но зато я эту поговорку произносил залпом, на одном дыхании, как настоящая заводная Курочка Ряба.
     Пока мы учили историю, мать несколько раз входила в комнату, и я чувствовал, что она приготовила целую речь в защиту Геннадия Павловича и только ждет, когда уйдет Зинка.
     Но я нарочно пошел провожать Зинку, чтобы не разговаривать с матерью. Всю дорогу Зинка вела себя как-то странно: она шла рядом со мной и величественно молчала.
     Потом она попросила меня, чтобы я понес ее портфельчик. Я взял портфельчик, с портфельчиком лучше, - когда размахиваешь им на ходу, делается веселее.
     - Вот у тебя так бывает, - сказала Зинка, - кругом люди, люди, а тебе все равно, а потом появляется один человек... и тебе не все равно?
     - Не знаю, - ответил я.
     - А у меня бывает, - сказала она. - Вообще к одним людям равнодушна, а к другим... наоборот... К тебе, например...
     - Нечего сказать, наоборот... - возмутился я. - На уроке истории меня разыграла.
     - Просто я проверяла, как ты ко мне относишься, - сказала Зинка. - Готов ли ты на жертвы... ради других...
     Она была какая-то странная, заикалась, не договаривала слов.
     - Зачем это тебе? - спросил я.
     - Ничего ты не понимаешь, - сказала Зинка. - Ты страшный человек. - Она выхватила у меня портфель и убежала.
     А я повернулся и побрел домой, медленно, чтобы не прийти раньше деда. При нем мама не станет разговаривать о Геннадии Павловиче.
     Когда я стоял и ждал лифта, то из своих дверей вышла представительница Нина Романовна. Видно, она шла в магазин, потому что чей-то цыплячий голос крикнул из-за двери: "Мамочка, купи мне мороженое за двадцать восемь копеек". Мне совсем не хотелось с ней встречаться, но лифт, как назло, кто-то задержал. Повернулся к ней и вежливо сказал:
     - Здрасте!
     - А, это ты, герой. Добрый вечер! - Она остановилась. - Ну, что же ты думаешь делать дальше?
     - Ничего, - ответил я. Лифт освободился, и я нажал кнопку вызова.
     - Ничего? - переспросила она и попробовала прикрыть свою дверь, но я увидел, как оттуда кто-то высунул в щель нос облупленного ботинка. - Казя, пусти дверь, ты простудишься.
     Казя отпустила дверь, потом незаметно снова открыла ее. Я эту Казю хорошо знаю, она все время гоняет по двору на трехколесном велосипеде.
     - Так ты говоришь: "ничего"? Ты заметил, что вы, ребята, очень любите говорить: "не знаю", "ничего", "за меня не беспокойся" и так далее. На самом деле вы все прекрасно знаете, за вашим "ничего" кроется элементарное упрямство, и с вами все время что-нибудь случается.
     Совершенно было ясно, что она никуда не спешит. Опаснее нет таких людей. Тут пришел лифт, и я открыл дверь.
     Мало мне было учителей в школе, так теперь на мою бедную голову еще появилась представительница Академии педагогических наук.
     - Исправлю двойку, - сказал я.
     - Вот видишь, ты же еще и обижаешься. Считаешь, конечно, что с тобой поступили несправедливо, - сказала она. - А ведь ты не знал урока.
     Кто-то крикнул сверху, чтобы закрыли дверь лифта, и лифт снова укатил от меня.
     - Я правду сказал про Суворова, - возмутился я. - А он ко мне придрался.
     - У тебя правда получилась однобокая, - сказала она. - Александр Васильевич Суворов - великий русский полководец и патриот...
     В это время Казя высунула свою цыплячью мордочку, увешанную бантами, и пропищала:
     - Мамочка, купи мне мороженое за двадцать восемь копеек.
     - Подожди, Казя. - Она ждала, что я ей отвечу.
     Ловко она меня обошла, я же во всем оказался виноват, хотя каждому дурачку было ясно, что любезнейший Сергей Яковлевич просто придрался ко мне и у меня поэтому отпала охота отвечать урок. А тут получилось, будто я против исторической справедливости.
     - Субординация, экзерциция, дисциплина, чистота, отпрятность, смелость, бодрость, храбрость, победа, слава, солдаты, слава! - протараторил я, чтобы отвязаться от нее и показать, как я отлично изучил литературное наследство Суворова.
     Казя смотрела на меня и, по-моему, даже забыла про мороженое за двадцать восемь копеек - так ее потрясла суворовская поговорка в моем исполнении.
     - Ты что, вообще против Суворова? - спросила ее почтенная мамаша и улыбнулась.
     Когда так улыбаются, мне всегда обидно, и тогда я говорю то, что мог бы и не говорить.
     - Нет, я не против, - сказал я. - Но мне не хочется, чтобы из него делали Чапаева. Все-таки он был за царя и крепостник.
     - Вот как! - сказала она. - Вот ты какой... - и прикусила язык.
     Я открыл дверь лифта: разговор был окончен, но она вдруг сказала мне в спину:
     - Между прочим, мы с твоей мамой в детстве были подружки. (Я повернулся к ней: интересно было, что она еще произнесет в свое оправдание.) Может быть, по старой памяти возьмешь опеку над моей Казей?
     Хотел ей крикнуть: "Спасибо за доверие!" - но не крикнул.
     - Пожалуйста, - сказал я и добавил с угрозой: - Мы ее кое-чему научим.
     На этом мы разошлись.
     Дома мама и дед пили чай и беседовали. Но в тот момент, когда я вошел в комнату, в передней зазвонил телефон. Мама торопливо встала - видно, она боялась, что я опережу ее, - и выскочила из комнаты. Но там, в передней, она почему-то не сняла трубку, и телефон по-прежнему звонил. Потом он замолчал и вновь затрезвонил.
     - Юра! - позвала меня мама. - Если это Геннадий Павлович... меня не подзывай... я ушла и вернусь не скоро...
     Она скрылась в комнате, а я снял трубку. Конечно, это был он.
     - Ее нет дома, - сказал я. - Она вернется не скоро, - и повесил трубку.
     - Иди пить чай, - сказала мама.
     Она старалась вести себя так, точно все у нас снова пошло по-старому. И тогда я стал ей рассказывать о Нине Романовне. Может быть, ей это интересно, раз они в детстве были подружками. 11
     На следующее утро, в восемь, я уже стоял около дома Кулаковых. Выбрал потайное место, чтобы не бросаться в глаза, и поджидал Ивана. Решил перехватить его до школы, чтобы рассказать ему, как я великолепно выучил историю, и помириться с ним.
     Только скорее бы он появился и я сделал бы самое трудное и неприятное: подошел бы к нему и произнес первое слово. А потом все пойдет нормально.
     Наконец я увидел, что кто-то открывает дверь подъезда Кулаковых, и медленно пошел вперед. Мне хотелось, чтобы Иван догнал меня на ходу и получилось бы, будто мы встретились случайно. Я слышал, как тяжело хлопнула дверь и этот "кто-то" стал догонять меня, тихо напевая себе под нос песенку.
     Все было совершенно ясно: позади меня шла сама Тошка Кулакова. Она всегда ходит с песенкой, что-то там мурлычет под нос. Вроде бы очень тихо, но мне с ее песенкой встречаться было ни к чему. И поэтому я прилип к первой газете, которая висела на моем пути.
     Шагов ее не было слышно, потому что рядом затарахтел бульдозер, который сгребал мусор на стройке нового дома.
     И тут я почувствовал, что кто-то дышит мне прямо в затылок, и не просто дышит, а нахально так, нарочно пускает струю воздуха в шею. Это, конечно, были ее штучки.
     - Что нового пишут в газете? - спросила Тошка.
     Видно, ей надоело дуть.
     - Большое спасибо за обдувание, - сказал я. - А то мне очень жарко.
     - Пожалуйста, - сказала она деланным, хриплым голосом. - Всегда рада помочь товарищу. - Тошка сегодня была какая-то другая, волосы у нее были причесаны, как у мальчишки, на пробор.
     Я снова отвернулся. Ну что бы ей уйти, раз от нее отвернулись. Ни за что!
     - Что нового пишут в газете? - повторила она.
     - А ты что, сама разучилась читать? - спросил я.
     - Я люблю, - сказала Тошка, - когда мне читают вслух.
     - Отстань, - сказал я и выразительно посмотрел на нее.
     Ну и характер, никто из наших девчонок не выдерживает моего взгляда, а она даже не моргнула.
     - Между прочим, - сказала Тошка, - зря поджидаете. Иван заболел.
     - Как - заболел? - не понял я.
     - Очень просто. Ты его вчера расстроил, он и заболел.
     Она убежала, а я понуро поплелся следом. Но по мере того как я приближался к школе, настроение у меня улучшалось, потому что никто ведь не знал, кроме Тошки, что я не помирился с Иваном. И я вошел в класс, как всегда, и, помахивая портфелем, стараясь изобразить полную беззаботность, направился к своему месту.
     Первым на меня налетел Рябов, эта ехидная Курочка Ряба.
     - А-а-а... - Он был в восторге от моего появления. - Пришел бывший друг Кулакова.
     Ему бы подружиться с Тошкой. Неплохой бы вышел дуэт.
     - Бывшая звезда киноэкрана! - крикнул кто-то мне в спину.
     - Бывший верный Санчо Панса! - крикнул какой-то грамотей.
     И все, кто был в классе, рассмеялись, и я понял, что после месячного величия, до которого меня подняла дружба с Иваном, я снова превратился в самого обыкновенного человека. Но в следующий момент я по привычке скосил глаза на парту Кулаковых и увидел, что Тошки еще не было на месте.
     Я развернулся в сторону Рябова и небрежно произнес:
     - Кстати, Иван заболел. Я у него вчера весь вечер просидел. С его отцом познакомился, он мне про свои полеты рассказывал.
     - Ах, какой верный Санчо Панса, - уже без энтузиазма повторил, как всегда, чужую остроту Рябов.
     Но все было поставлено на свое место, и я снова для всех стал ближайшим другом Ивана Кулакова. 12
     Уже целую недолю Иван болел, и я по-прежнему был хозяином положения. Я так ловко устроился, что каждый день выбирал момент, когда его милой сестрички не было в классе, и выкладывал очередную порцию новостей об Иване и о его знаменитом отце.
     Для этого я прочел книгу одного летчика-испытателя и теперь вовсю строчил оттуда историю за историей. Неплохо получалось. Когда я рассказывал, все ребята слушали. Настоящие ведь истории, невыдуманные. Даже этот зубрила и вечный "остряк" Рябов и тот уши развесил.
     Врал я без запинки, самому противно было слушать. Только по утрам, когда открывал дверь в класс, у меня на секунду замирало сердце - боялся увидеть рядом с Тошкой ее брата.
     В этот день вместе со мной из школы вышел Рябов. Мы прошлись немного вместе, а потом я сказал:
     - Ну, я пошел. Мне к Ивану надо.
     Рябов как-то помялся, поставил на меня свои круглые, испуганные глаза и попросил:
     - Возьми меня к Кулаковым.
     - Ты что? - сказал я. - Обалдел... К больному? - повернулся и зашагал своей дорогой.
     Так плелся потихоньку и думал о своей жизни, о матери, которая теперь всегда была в плохом настроении и все время смотрела на меня, точно я виновник всех ее неудач. И вдруг в переулке Кулаковых я столкнулся носом к носу с Ленкой и Зиной.
     Они преспокойно стояли, точно попали сюда совершенно случайно, и ели мороженое. Меньше всего сейчас мне хотелось встречать этих птичек: Зинку, которая обо всем догадывается, и Ленку-расстригу, из-за которой я потерял, может быть, лучшего друга. Но они так обрадовались, как будто мы расстались не двадцать минут назад, а полстолетия.
     - Ты не к Ивану идешь? - робко прошептала Ленка.
     - К Ивану, - ответил я. - А что?
     - Передай ему от меня привет, - сказала она.
     Только этого не хватало. Еле убежал от Рябова, а теперь они. Как-то надо было от них тоже отделаться, а то еще скажут: мы тебя подождем, ты нам потом расскажешь, как ты передал привет. К Тошке они не лезут, стесняются.
     - Романтика, - сказал я.
     - Что? - переспросила Ленка.
     - Все тайное станет явным, - сказал я.
     И вдруг Ленка взвилась и прямо на меня с кулаками.
     - Много ты в этом понимаешь! - закричала она. - Чурбан несчастный.
     Это было уже оскорбление, это было мне на руку.
     - На каждый удар я отвечу двойным ударом. - Я стал в боксерскую стойку.
     - Опять дурачишься, - сказала Зинка. - Опять строишь из себя клоуна. Совсем не смешно.
     - Приветик и салютик, - сказал я и прошел мимо них.
     Пусть они обо мне думают что хотят. Шел и думал, как выкрутиться из этого положения. Если пройти мимо дома Ивана, то они начнут приставать, почему я к нему не зашел. А если войти, там у них лифтерша дотошная: к кому да зачем и еще может по телефону позвонить к Ивану, предупредить его, как министра, что к нему пожаловали.
     И тут меня догнала Ленка. Она немного помялась и сказала:
     - Так передашь привет?
     Зинка стояла поодаль и делала вид, что не прислушивается к нашему разговору.
     - Я чурбан, как вы смели только что заметить, который ничего не понимает в романтике, - сказал я. - Она покраснела, так ей и надо, а я продолжал: - У чурбана деревянная голова. Мне трудно будет запомнить твою просьбу.
     - Солнце разогрело твою деревянную голову, и в ней зашевелились мысли. - Ленка на ходу начала нашу игру в слова.
     Видно, ей здорово нужно было, чтобы я передал Ивану привет, чтобы он услышал о ней, если она на меня не обиделась.
     - Солнце разогрело голову, - ответил я, - но в ней зашевелились злые мысли.
     - Солнце пригрело посильнее, - сказала Лена, - и злые мысли исчезли.
     Теперь она просто ко мне подлизывалась. Вот до чего дошла старушка. Не интересно стало играть. Не люблю, когда другие унижаются. Мне даже стыдно было на нее смотреть, но я все же поднял глаза. Ее лоб пересек тоненький длинный волосок морщинки, от виска к виску.
     Ленка начала считать:
     - Раз, два, три...
     В эту игру я никому не проигрывал, даже самому Ивану. Мне ничего не стоило придумать еще тысячу фраз и победить Ленку. Я, например, мог сказать: "Злые мысли у меня легко исчезают, когда я разговариваю с добрыми людьми", но я промолчал.
     - Семь, восемь, девять, десять... Победа! - закричала Ленка. - Проиграл... Значит, передашь привет?
     Дом, который был справа от нас, наступил на солнце, и в переулке сразу все изменилось. Морщинка у Ленки на лбу пропала.
     - Персональный? - спросил я.
     - Можно и персональный, - сказала Ленка. - Даже лучше персональный...
     Повернулась и пошла к Зинке. А я стоял и все еще не мог прийти в себя. Выходит, она скучала об Иване и совсем этого не стеснялась. А это не каждый может. Ноги она смешно ставит: след в след, точно идет по веревочке. Точно она циркачка. А я, когда знаю, что мне смотрят в спину, просто не могу шагу шагнуть: нога за ногу цепляется и хочется побыстрее упасть.
     Но вот они оглянулись и стали смотреть на меня. Теперь их уже не перестоишь. Я бросился в подъезд и стал разыгрывать перед лифтершей дурака: назвал какую-то квартиру, которая была в другом подъезде, стал расспрашивать, на каком она там этаже, но она меня вдруг узнала. Обычно она меня никогда не узнает и каждый раз, когда я прихожу к Ивану, выспрашивает всю подноготную, как какой-нибудь следователь по особо секретным делам. А тут узнала и чуть не впихнула в лифт, чтобы я поднялся к Кулаковым. Я от нее еле вырвался и без оглядки побежал вниз по лестнице.
     В дверях мы столкнулись носами с Рябовым. Ну и денек сегодня. Все-таки он, видно, решил нанести визит вежливости Ивану.
     - Ты что здесь околачиваешься? - спросил я.
     - Я? - Он сделал круглые глаза, удивительно, до чего это у него ловко получалось. - Я просто так...
     Нет, к Ивану он, кажется, не собирался. Что же он тогда тут делает? Неужели следил за мной? Нечего сказать, благородная Курочка Ряба.
     - А если я про тебя Ивану расскажу? - спросил я. - Как ты думаешь, погладит он тебя по головке?
     - Честное слово, я просто так...
     Он здорово струсил, даже неприятно стало; что-то там лопотал и лебезил передо мной, а потом стал зазывать меня к себе в гости: "Пойдем да пойдем. Я тебе свой новый фотоаппарат покажу". Он так унижался, что я уступил ему и зашел.
     Нам открыл дверь его маленький братишка, он продержал нас минут десять. Шумел там за дверью, тарахтел, но не открывал. Оказывается, у них в двери вставлен оптический глазок, в него посмотришь и видишь, кто стоит за дверью. Ну, а этот братишка Рябова еще маленький, и, чтобы ему дотянуться до глазка, надо принести стул и взобраться на него.
     Наконец он открыл нам дверь. Это был совсем маленький мальчик, с осторожными глазами и с завязанным горлом.
     - Хорошо, что ты пришел, - сказал мальчик. - А то я все один, один... - Лицо у него сморщилось, и он вот-вот должен был зареветь.
     - Ну, не плачь, не плачь, - сказал Рябов. - Он, понимаешь, болен и целый день один дома.
     Рябов вышел из комнаты.
     - Тебе что, скучно? - спросил я.
     Я пододвинул стул к окну, подхватил мальчишку на руки - он легонький был - и сказал:
     - Смотри в окно. Там много интересного: троллейбусы, машины, люди.
     Он постоял немного на стуле, потом сказал:
     - Пожалуй, я сяду, а то еще упаду. - И он сел.
     Я подумал, что когда он подрастет, то будет точно таким, как Рябов.
     Но тут вернулся Рябов и начал демонстрировать свой новый фотоаппарат, а потом стал показывать фотографии своей работы. У него были фотографии и отца, и матери, и братишки: штук сто, целая кипа. И на всех у них были одинаковые испуганные, осторожные глаза, просто какое-то испуганное семейство. И вдруг, когда Рябов уже забрал у меня фотографии, откуда-то появился его тихий братишка и сказал:
     - Вот очень хорошая фотография, - и протянул ее мне.
     Ну, если бы он подсунул мне бомбу, которая должна была взорваться через секунду в моей руке, я бы меньше удивился.
     Это была Тошка. Она была как живая: волосы у нее были завязаны конским хвостом и кончик хвоста она держала в зубах. Есть у нее такая привычка.
     Вот он почему, оказывается, дежурил возле дома Кулаковых. Его интересовал совсем не Иван, а некто другой, точнее, другая.
     Я смотрел на Тошку и не мог оторваться: хорошо она получилась, просто красавица.
     - Здорово ты фотографируешь, - сказал я. - Высший класс...
     А Рябов застыл, стоял как лунатик. Другой бы на его месте дал подзатыльник своему незадачливому братцу, чтобы в следующий раз не совал нос в чужие дела, но он этого не сделал. Наконец Рябов взял у меня дрожащей рукой фотографию, хотел что-то сказать и захлебнулся в собственных словах. А у меня настроение почему-то совсем испортилось, захотелось побыстрее уйти.
     - Пожалуй, мне пора, - сказал я.
     - Подожди, - выдавил из себя Рябов. - Я тебе объясню.
     - А что тут объяснять, - ответил я.
     - Нет, нет, нет! - сказал Рябов. - Ты, наверное, все не так понял. Я ее случайно сфотографировал. - Он на ходу придумывал, как оправдаться. - Мы с Борей гуляли... У меня был аппарат... Вижу, идет Кулакова... Вот я ее и сфотографировал. Она даже не видела... Ты у Бори спроси. Правда, Боря?
     Младший Рябов тихонечко стоял рядом: догадался, что подвел брата, и, видно, страдал от этого.
     - Правда, - прошептал он.
     - Да ладно вам, - сказал я и пошел к выходу.
     Рябов семенил следом за мной.
     - Ты только никому не говори... Хочешь, я тебе за это что-нибудь подарю...
     - Эх ты, Курочка Ряба! - Противно было его слушать.
     - Тише, тише, - сказал Рябов. - Боря не знает, что меня так дразнят. - И добавил: - Ты все же никому не говори про это...
     А я вдруг спохватился, что даже забыл, как Рябова зовут, Курочка Ряба и Курочка Ряба. Неловко как-то. Что он, не человек, что ли?
     - Подумаешь, я сам не лучше тебя, - сказал я. - С Иваном я не помирился, и дома у него не бываю, и отца его никогда не видел. Все врал вам. Так что мы с тобой два сапога пара.
     Я не стал ждать, когда он переварит мое историческое сообщение, хлопнул дверью с оптическим глазком и был таков.
     Теперь мне оставалось только все рассказать Ивану.
    13
     Шел мелкий-мелкий дождь, и не видно было неба, а какая-то серая мгла, и шпиль высотного дома на Смоленской площади пропадал в этой мгле, и даже не видно было красного огонька, который обычно горел на его макушке. Сократик почему-то подумал, что сейчас очень опасно лететь на самолете.
     Сократик шел в облаке из мельчайших капель. Ему нравилось так идти, ему было как-то одиноко - приятно и немножко жалко себя. Когда он проходил мимо дома Кулаковых, то из подъезда выскочила Тошка, чуть не сбила его с ног.
     Сократик опустил голову, сделал вид, что не заметил ее. Мимо прошли ее туфли, и ее сумка почти коснулась его руки. Он прошел немного и оглянулся, и Тошка оглянулась в этот же миг. Сократик резко повернул голову, но было уже поздно: Тошка засмеялась.
     - Ты чего оглянулся? - спросила Тошка.
     - Просто так, - ответил Сократик.
     - И я просто так, - неожиданно сказала Тошка. - Вижу, идет знакомый, чего-то задумался, глазами сверлит асфальт. Думаю: чего он сверлит? Вот и оглянулась.
     Тошка стояла и улыбалась. Небрежно выстукивала каблучком песенку, которая звенела у нее в голове.
     У нее всегда в голове звенела какая-нибудь песенка. Иногда это были знаменитые модные песенки, а иногда она придумывала их сама. Веселая была жизнь: то дождь, то снег, то солнце, то зеленая трава, то широкая река, то интересная картина, то мечта про будущее.
     Хорошо, что попался этот незадачливый Сократик, - одной неохота идти в магазин. Только бы он не сбежал, а то иногда говорит-говорит, а потом вдруг развернется на сто восемьдесят, и нет его. Ясно, что боится девчонок.
     - А ты что, вообще против девчонок? - спросила Тошка.
     - Вообще я не против, - промямлил Сократик.
     - А в частности?
     Это уж было совсем неожиданно. Сократик поднял наконец голову и увидел капли дождя в рыжих волосах Тошки.
     - Ты далеко? - Он испугался, что Тошка вдруг исчезнет. Ведь так легко исчезнуть, раствориться в этой серой мгле, как растворился красный огонек на высотном здании.
     - В магазин, - сказала Тошка. (Интересно, что он будет делать дальше?) Она все еще выстукивала каблуком эту звонкую, шальную песенку, которая сидела в ней.
     - И я иду в магазин, - тихо ответил он, хотя никто его в магазин не посылал. - За хлебом.
     Сократику бы надо было добавить: "Давай пойдем вместе, нам по пути", но он промолчал.
     Нет, от него не дождешься ничего, только промокнешь. Пора уходить. Тошка перестала выстукивать песенку, веселая жизнь стала чуть-чуть печальнее.
     - Пойдем вместе, - вдруг сказала она и сама испугалась собственной смелости. Простое слово "вместе", несчастное наречие, а она испугалась. Вот он сейчас откажется, а завтра расскажет в классе, и ее подымут на смех: мол, к мальчишке пристаешь.
     - Пойдем, - как эхо, ответил Сократик.
     - Что ты кричишь? - спокойно сказала Тошка. Она уже перестала волноваться, ей стало радостно, легко и смешно. - Я не глухая. - У нее теперь было такое настроение, точно она шла не в магазин за продуктами, а на школьный вечер, где обязательно будут танцы и можно приходить не в форме.
     Отчего у нее было такое настроение, она и сама не знала. А рядом с ней шел Сократик... шел себе, и все, с безразличным видом. У него был курносый нос - это раз, толстые губы - это два... А что, если бы он сейчас взял и положил ей руку на плечо, как ходят взрослые ребята с девушками? Ну, тогда бы она ему показала, какая она веселая...
     Они шли рядом, и вроде бы каждый шел отдельно. Иногда он косил на нее незаметно глаза, а иногда ловил ее взгляд. Потом он стал смотреть на витрины: в витринах шли их отражения. Они шли там рядом, гораздо ближе, чем в действительности, и были как-то значительней: выше ростом, представительней. Они шли рядом, то вытягиваясь, то укорачиваясь, плавая в лужах, натыкаясь на прохожих и сливаясь на какой-то миг с ними, потом снова отрываясь и оставаясь вдвоем на всем свете.
     Они блуждали уже больше часа и за все это время не сказали почти ни слова. Они бы могли поговорить побольше об уроке истории, на котором Сократик схватил двойку, и осудить Сергея Яковлевича, могли бы вспомнить Ивана, но они молчали. Шли сосредоточенные и молчаливые. Да и кто сказал, что настоящее веселье - это когда кто-нибудь без умолку трещит языком? Нет, только не Сократик и не Тошка.
     - Мне надо позвонить маме, - сказала Тошка и вошла в будку автомата.
     Сократик увидел при слабом желтоватом огоньке будки, что у Тошки волосы потемнели от дождя и промокло пальто.
     Она стояла, крепко сжав губы, и ждала, когда там, на другом конце провода, снимут трубку, и ей казалось, что она звонит из какого-то другого мира.
     - Мама, - сказала она. - Я встретила одного товарища... Из класса.
     - Товарища? - спросила мама.
     - Товарища, - эхом ответила Тошка.
     - Какого товарища? - настойчиво спросила мама.
     - Ты его знаешь... Мне неудобно...
     Сократик отошел от будки, чтобы Тошке было "удобно".
     Тогда она прикрыла дверь и шепнула:
     - Сократика, только ты не говори Ивану...
     Тошка распахнула дверь автомата и подплыла к Сократику: она готова была продолжать совместное путешествие.
     - Что самое ценное в жизни? - вдруг спросил Сократик.
     - Человеческая жизнь, - ответила Тошка.
     - Неправда, - сказал Сократик. - Сейчас я убью тебя фактом. - Он всех всегда убивал фактами. - Если самое главное человеческая жизнь, то почему иногда люди идут на смерть?
     - Например? - спросила Тошка.
     - Например? Революционеры, ученые, летчики, космонавты!.. Идея - вот что самое главное в жизни.
     - А почему тебя прозвали Сократиком? - спросила Тошка.
     - Был такой философ в Древней Греции. Сократ. Я раньше ничего о нем не знал. Честно. А когда умер отец, я перестал разговаривать. Вот даже иногда хотелось что-нибудь сказать, а не мог. Однажды на уроке меня спросили, почему я все молчу. Тогда Зинка - она пыталась все меня рассмешить - сказала: "Он думает... Он Сократ... У него Сократова голова..." Честно. И с тех пор пошло: Сократик, Сократик... Прибавили наши остряки частицу "ик", потому что я был самый маленький в классе.
     Тошка посмотрела на свое плечо, оно было чуточку выше плеча Сократика, ну самую чуточку, но все-таки выше. Потом их плечи вдруг сравнялись, а у Сократика стала какая-то неестественная походка. Тошка догадалась - он шел на носках. Она закусила губу, чтобы не засмеяться, но потом у нее в голове снова зазвенела песенка, и весь смех как рукой сняло. Она чуть-чуть отстала от него, чтобы их плечи не были рядом и чтобы он мог идти нормально, потому что сколько можно идти на носках.
     - А ты знаешь, наш Иван все время был ниже меня ростом, - сказала Тошка. - Он за это лето вымахал.
     Они вошли наконец в гастроном на Смоленской площади, и Сократик, который не хотел говорить о своем росте и не хотел, чтобы его жалели, сказал:
     - Давай выпьем коктейль молочный...
     - Можно, - ответила Тошка. - Если ты одолжишь мне деньги, а то у меня ни копейки лишней.
     Сократик разжал кулак и показал серебряный рубль, заветный рубль, на который он мечтал приобрести что-нибудь нужное. Например, перочинный ножик, которым удобно было бы вырезать всякие штучки из дерева.
     Они встали в вечную очередь к стойке молочных коктейлей среди взрослых девушек и парней и стали слушать, как те громко, не стесняясь, разговаривали, а парни исподтишка покуривали сигареты.
     Сократик любил прислушиваться к случайным разговорам, ему нравилось узнавать чужие маленькие тайны, которые неожиданно влетали в него, и он ими жил и подолгу о них думал. Он всегда искал в толпе друзей, или ловил острое словцо, или улыбку, или чье-то хорошее настроение, или принимал чью-то заботу на себя.
     Впереди них стояли парень и девушка, худые и долговязые. Парень был в куртке, с рюкзаком за плечом, а девушка в пальто с модным разрезом.
     - Вчера встретил Лизу, когда возвращался из института, - сказал парень. - Показал ей это. - Парень поболтал в воздухе пальцем с обручальным кольцом.
     - Ну и как она отреагировала? - спросила девушка.
     - Говорит: "Вы счастливые сумасшедшие... И, конечно, подонки... Не могли устроить по такому случаю сабантуй?" Я ей сказал: "Денег ни копейки, все ушло на экипировку". Рассказал, что купили байдарку и совершили путешествие... А она говорит: "Мы придем со своим шампанским..."
     - В воскресенье, видно, всем классом завалятся, - сказала девушка и посмотрела на Сократика и Тошку.


[ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ]

/ Полные произведения / Железников В.К. / Каждый мечтает о собаке


www.litra.ru


Смотрите также